Джон Лэнган 
Сефира и другие предательства

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70900651
«Сефира и другие предательства / Джон Лэнган»: АСТ; Астрель-СПб; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-154629-8
Аннотация

Обыкновенная пара находит на обочине дороги холодильник, в котором скрывается нечто из иного мира. Обманутая женщина преследует по всей стране монстра, сама постепенно превращаясь во что-то кошмарное. У размолвки между супругами оказывается жуткая, сводящая с ума причина. Два друга заключают договор с древним колдуном, еще не подозревая, какие тайны скрывают старинные легенды. Путник, бегущий от собственной жизни, сталкивается в придорожном кафе с существом, которое лишь внешне походит на человека. А водитель на заброшенной дороге встречается с мифическим чудовищем. Эти страшные и одновременно лирические истории происходят в завораживающих и зловещих мирах Джона Лэнгана, где обыденность переплетается со сверхъестественным, а вековой ужас может поджидать ничего не подозревающего путешественника за ближайшим поворотом.

Джон Лэнган
Сефира и другие предательства

Посвящается Фионе

SEFIRA AND OTHER BETRAYALS – © 2019
by John Langan
© Александр Крышан, перевод, 2024
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Сефира

I

Лиза посмотрела в салонное зеркало и увидела, что ее глаза почернели.
Это началось неделю назад, на второй день ее пути. Она мыла руки в дамской комнате на стоянке для отдыха на шоссе I-80, где-то посреди просторов Пенсильвании, и когда взглянула на себя в зеркало, увидела вокруг зрачков черные круги. С внезапно забившимся сердцем она подалась ближе к зеркалу. Её зрачки были обведены жутковатой, как чернила кальмара, чернотой. Она придвинулась еще ближе. Тьма, казалось, двигалась, медленно вытекая из зрачка на зеленую гладь радужной оболочки. Лиза прижалась носом к зеркалу, пытаясь различить детали, но глаза наполнились слезами, зрение затуманилось. Отражение исказилось, она отпрянула от зеркала и поспешила из туалета. Она забыла вытереть руки и заметила это, лишь когда вцепилась в руль своей «Хонды Аккорд».
В течение следующих пяти часов, в то время как вечер перетекал в ночь, а она продолжала ехать по I-80 до тех пор, пока не стали наливаться тяжестью веки и ей пришлось остановиться на парковке для грузовиков под Питсбургом, Лиза проверяла зрение каждые десять минут, закрывая сначала левый глаз, затем правый – в попытке определить происходящее с ней. Насколько она могла судить, изменения в глазах были главным образом косметическими. Зрение как будто ничуть не ухудшилось, глаза стали более чувствительны к свету – и никаких болезненных ощущений.
Однако случившееся с ними в последующие дни не на шутку встревожило ее. Второй и третий дни ее радужные оболочки устойчиво темнели, и теперь она уже не могла сказать, где заканчивался зрачок и начиналась радужка. Эффект был настолько нервирующим и заметным, что она достала из бардачка «Рэй-Бен»  и надела их. На четвертый день другое зеркало, на этот раз в «Дэйз инн» в Падьюке, штат Кентукки, показало ей что-то напоминающее крошечные черные облачка, клубящиеся над ее глазами. Когда, проснувшись неожиданно рано, Лиза вошла в ванную, сонно подумывая о том, чтобы провести еще часок в постели, перспектива отдыха тотчас растаяла, когда она вгляделась в свое отражение. Чернота распространилась по радужным оболочкам, просачивалась во внутриглазную жидкость под роговицами словно дым, расползающийся от некоего бушующего внутреннего пожара. Как и прежде, никаких нарушений зрения она не ощущала, поэтому, приняв душ, нацепила солнцезащитные очки, к которым уже привыкло ее отражение – лицо выглядело не просто голым, оно казалось неполным без толстой черепаховой оправы, – и направилась под небо, которое только-только начало наливаться светом.
Несколько раз, когда Лиза мчалась вверх и вниз по холмам Иллинойса, на короткие мгновения ее зрение фиксировало знаки с белой буквой «Н», указывающие на больницу у следующего съезда, и подумывала о том, чтобы свернуть с того шоссе, по которому гудели колеса ее «хонды», и направиться прямиком в отделение скорой помощи. Вопрос состоял не в том, стоило ли беспокоиться о переменах в ее организме и как вообще такое может быть. Дело было скорее в ее отставании от Сефиры на двадцать четыре, самое большее – на тридцать шесть часов, а поездка в отделение неотложной помощи заняла бы несколько дней, потому что ее наверняка госпитализируют, пришлось бы сдавать анализы, лечить – пытаться, по крайней мере. Что ее ждет, если усилия врачей не увенчаются успехом? А Лиза предполагала, что именно так и будет. Вызовут специалистов, организуют консультации с экспертами, ее переведут в региональный медицинский центр, университетскую клинику. И отпустить ее не смогут, не так ли? Не то чтобы она винила медиков. Они не захотят рисковать тем, что она заразит других людей своей болезнью, и долгосрочные последствия могут оказаться более серьезными, чем те, с которыми она до сих пор сталкивалась.
А за это время Сефира будет уезжать все дальше и дальше, сначала – если предположить, что мадам Сосострис была права, – в отель в Монтане, а потом… кто знает? Был шанс – не настолько малый, чтобы его отбросить, – что она обгонит Сефиру, застигнет ее врасплох на какой-нибудь круглосуточной стоянке для грузовиков или на обратном пути к тому нелепому фургону. Даже если (что казалось вероятным) Сефира сохранит лидерство, Лиза прибудет как раз вовремя, чтобы встретиться с ней лицом к лицу в мотеле. По словам мадам Сосострис, Сефира планировала остаться там отдыхать как минимум на три дня, а возможно, и на пару недель. Однако все это зависело от того, будет ли Лиза продолжать давить на педаль газа. Потеряешь несколько дней – потеряешь Сефиру.
К этому моменту Лиза уже трижды прокрутила ассортимент компакт-дисков, разбросанных на пассажирском сиденье, и приступила к четвертому циклу. Поначалу, когда она ехала через Адирондак, слушать музыку ей, мягко говоря, не особо хотелось, и она убивала часы в воображаемом споре с Гэри, включая радио на канале NPR, когда уставала от звука своего голоса. На следующий день она перескакивала с одной на другую радиостанции севера штата Нью-Йорк и всей Пенсильвании, пальцем то и дело нервно давя кнопку сканирования радио, отказываясь от песни, которая не нравилась, лишь для того, чтобы чуть погодя, не найдя в репертуарах местных станций ничего лучшего, вернуться к ней. Следующим утром она проделывала то же самое, пока внезапно овладевшее ею раздражение по поводу слабого радиоприема из-за помех в горах Западной Вирджинии не побудило ее потянуться правой рукой к компакт-дискам. С острой, как лезвие скальпеля, иронией она достала альбом Аланис Мориссетт «Jagged Little Pill». В средней школе она была одержима этим альбомом – наслаждалась вызывающими текстами, не понимая открытых необузданных эмоций, их наполнявших. Достаточно будет сказать, что сейчас все изменилось. Она подпевала трекам во весь голос, а когда диск закончился, запустила его снова. За Аланис последовали Рианна, затем Люшес Джексон (еще одно «ау» из прошлого), затем Пинк, Леди Гага и ее тайные увлечения – Долли Партон и Лоретта Линн.
Две последние полюбились ей благодаря работе. Одна из ее клиенток по физиотерапии, женщина средних лет, страдавшая болезнью Паркинсона, три десятилетия проработала в государственной школе учителем музыки, прежде чем болезнь вынудила ее уйти на пенсию. В начале каждого из их сеансов миссис Мюллер настаивала на том, чтобы аккомпанементом к ее усилиям была музыка. А музыкальные вкусы этой женщины отличались большим разнообразием: от поздних симфоний Бетховена до «среднего» периода творчества Фрэнка Синатры. В тот день, когда она поставила «Джолин», Лиза наморщила нос, взглянув на обложку альбома, на которой была изображена Долли Партон в зеленом, расшитом бисером платье, с густыми светлыми волосами, взбитыми в высокую прическу и залитыми лаком. Миссис Мюллер неодобрительно поцокала так, будто Лиза была одной из ее учениц.
– Не смейте хмурить брови на Долли, – гневно сверкнула глазами она. – Это гениальная женщина.
К удивлению клиентки, Лиза согласилась с ней и в последующие визиты спрашивала учителя музыки, могут ли они послушать и другие альбомы певицы.
– Вот, я же вам говорила, – сказала миссис Мюллер.
С каждым новым занятием она знакомила Лизу с музыкальным каталогом Долли, расширяя его до Лоретты Линн и Пэтси Клайн. Гэри раздражало новое увлечение жены, как он выразился: музыкой его родителей. Он предпочитал музыку электронную, продолжительные звуковые потоки, перетекающие один в другой.
– Это для работы, – ершисто ответила она, защищаясь, пожалуй, с большей горячностью, чем следовало.
В магазине «Рино рекордз» в Гугеноте она обнаружила сборник из четырех дисков с лучшими хитами Долли и двойной альбом лучших песен Лореты Линн. Она купила альбомы и держала компакт-диски в своей машине, где они присоединились к коллекции музыки, сопровождавшей ее на пути от одного клиента до другого. Сейчас высокий, сочный голос Долли действовал на удивление успокаивающе, хотя начальные строки из «Джолин» , с их мольбой оставить в покое возлюбленного певицы, заставили Лизу поморщиться.
Когда она проснулась на пятый день путешествия, глаза нестерпимо жгло. Нетвердой походкой, сопровождаемая хмурыми взглядами персонала «Макдональдса» на парковке отеля, в котором оставалась на ночь, она проследовала в дамскую комнату. Солнцезащитные очки с бряканьем упали в раковину. Зеркало показало ей, возможно, мать всех похмелий или тяжелый случай вирусного конъюнктивита, если бы не кровеносные сосуды, пересекающие белки, – они были черными и будто прорисованными на склерах тонкой ручкой.
У нее перехватило горло, она плеснула холодной водой в глаза, и это на мгновение чуть ослабило жжение, но не принесло никакого иного эффекта, – будто вода могла вымыть из глаз то, что чернило их. В аптечном магазине «CVS» рядом с «Макдональдсом» она купила бутылку стерильного физраствора и пузырек «Визина», после чего вернулась в туалет ресторана, чтобы промыть глаза и закапать в них. Лечение принесло малую толику облегчения. Лиза заказало большую порцию кофе навынос и отправилась в дорогу. Долли из автомагнитолы пела о том, как тонет в бесконечном море слез. Остаток дня, когда Лиза пересекла сначала Миссури, а затем Канзас, она ощущала болезненную сушь в глазах, и казалось, будто в них песок, и веки царапают роговицы каждый раз, когда она моргает. Ей приходилось останавливаться, по ощущениям, каждые десять минут, чтобы закапать глаза «Визином». Происходящее раздражало ее. Время, которое ей требовалось, чтобы остановиться, снять очки, наклонить голову, отогнуть нижнее веко и выдавить каплю, казалось утекающим сквозь пальцы. Под слоем раздражения, как темная вода под кромкой льда, таились мучительное беспокойство и страх того, что происходящий в ее глазах процесс вступил в новую фазу, что это начало чего-то худшего, что она упустила тот момент, когда нужно было обратиться к врачу. Страх просачивался в ее раздражение, пока, наконец, уже почти миновав Топику, Лиза все же решилась повернуть на ближайшем съезде к больнице неподалеку. Подъезжая к больнице, она уже видела ее, однако эмоции, которые она не смогла бы определить, заставили ее нажать на педаль газа, а руки – направить машину к указателям, ведущим обратно к федеральной автомагистрали.
Когда на следующее утро она почувствовала, что глазам легче, Лиза сказала себе, что приняла верное решение. Черные капилляры, заштриховавшие белки ее глаз, размножились до такой степени, что редкие участочки белизны уже казались странностью – словно результатом неумелой раскраски на рисунке ребенка. Еще двадцать четыре часа – и на месте глаз останутся лишь несколько бледных пятен, словно брызги краски. К тому времени Лиза уже должна была пересечь границу Монтаны. Какое бы беспокойство ни вызывала предпоследняя фаза трансформации глаз, его поглотило ощущение, поразившее ее, когда она увидела знак, приветствовавший путешественника в Стране бескрайнего неба . Как будто желтая линия, очерчивающая границы штата в ее потрепанном и зачитанном до дыр путеводителе «Рэнд Макнелли», была настоящей, физической границей, как будто, пересекая ее, она перемещалась в некое пространство, сообразное сдвигу цветов карты от синего края Вайоминга к белому простору Монтаны. Это напоминало ощущения, когда при сильной простуде – нос заложен, в голове туман – принимаешь лекарство, которое мгновенно снимает все симптомы. Пейзаж, проплывающий мимо окна машины, не особенно отличался от того, что она видела последние несколько часов в Вайоминге: земля, похожая на смятые простыни на кровати, густая желтая трава, редкие дома и заправки или ферма, будто декорация к фильму, – все казалось ярче, словно подсвеченным изнутри миллионами крошечных ярких огоньков. Подумав, что это явление связано с преломлением света в линзах ее солнцезащитных очков, Лиза сняла их, но впечатление «подсветки» осталось.
Не ослабло оно и тогда, когда салонное зеркало показало ей полностью почерневшие глаза. Несмотря ни на что, на катастрофу, разразившуюся более недели назад, на то, что сделал Гэри, и что сделали с ним, на то, что она задумала сделать с Сефирой с помощью мясницкого ножа, сейчас завернутым в полотенце и сунутым под запаску… Лиза вздрогнула, резко дернула машину влево, заработав сердитый гудок прогрохотавшего мимо нее восемнадцатиколесного трейлера. Она увернулась от трейлера, возвратившись на свою полосу. Лоретта Линн пела о дьяволе, получившем по заслугам. Изменения в ее глазах были незначительны, но она не могла перестать смотреть на них. После того как второй грузовик позади нее подал звуковой сигнал, потому что она, сама того не заметив, сбросила скорость с семидесяти миль в час до сорока пяти, Лиза решила, что пора съезжать с автострады. Она надеялась, что на ближайшем съезде найдется «Макдональдс». Наличие в нем окошка обслуживания «на ходу» означало, что ей не придется беспокоиться о том, что подросток на кассе станет пялиться на нее, поскольку лицо ее закрывали солнцезащитные очки.
Не говоря уже о ее рте – скрыть это тоже стало невозможным.

II

Лиза Мюррей, в девичестве Мартинес, никогда не думала, что муж может ей изменить. Да, утверждение нелепое, она это знала. Разве только если не выходишь замуж за человека, известного своей неразборчивостью в связях, или не состоишь с ним в открытом браке. Будь она подростком, закатила бы глаза так лихо, что не удержалась бы на ногах, но нынешняя, за тридцать, Лиза все чаще смотрела на брак своих родителей как на образец, к которому стоит стремиться. Вскоре после состоявшейся в Гвадалахаре свадьбы родители Лизы приехали в Долину Гудзона, в Ньюбург, чтобы ее отец смог работать в автомастерской своего кузена. После рождения Лизы и ее сестренки мама девочек нашла работу секретарем в местной средней школе. Они купили дом в городе, который обменяли на жилье в деревне летом, перед тем как Лизе идти в среднюю школу. Ее отец открыл собственный автосервис, специализирующийся на обслуживании «мерседесов» и автомобилей других дорогих марок, потому что, по его словам, починить машину богатого не труднее, чем бедного, зато выручить за ремонт можно больше. Мама оставила работу в школе, чтобы помогать ему в автосервисе. Так и жили ее родители: годы, проведенные вместе, только сближали их. Очень многие друзья ее детства и юности были выходцами из семей, чьи родители вели с виду пристойную, а на самом деле параллельную жизнь, встречаясь раз в неделю за воскресным ужином, прежде чем снова отправиться в разные стороны. То же самое можно было бы сказать и о ее теперешних подругах и их супругах. Какими бы счастливыми они ни казались – или по крайней мере не несчастливыми, – Лиза хотела, чтобы брак состоял из чего-то более значительного, чем общее жилое пространство и совместный ежедневный прием пищи. Ей хотелось чувствовать себя партнером в совместном предприятии, ее брак – это проект, над которым они с Гэри будут продолжать работать, не забывая вовлекать в него проект достаточное количество отвязного секса.
В том, что Гэри продолжит обращать внимание на других женщин, даже засматриваться на особенно привлекательных, Лиза не сомневалась. Он же мужчина, в конце концов. Помимо занятий карате, несколько часов в неделю она проводила в тренажерном зале и была вовсе не прочь оценить словно выставленных напоказ вокруг нее мужчин. Женатый вовсе не означает, что мертвый; коль скоро ты питаешься дома, какая разница, где нагуливаешь аппетит? Если ты на диете, это не значит, что не можешь просмотреть меню. Выбери образ себе по душе, коль скоро за твоим выбором последовал еще один: можешь смотреть, только не трогать.
За семь лет брака, восемь с половиной лет совместной жизни, она сделала одно исключение, нарушив правила ради мальчишника Тима, брата Гэри, который однажды майским вечером пригласил их и дюжину друзей из IBM в стриптиз-клуб «Пик» на окраине Гугенота. Когда на следующее утро Гэри рассказал ей о событиях ночи, он клялся, что понятия не имел, чем закончится вечеринка, и Лиза почти смирилась с этим. Истово религиозный, Тим был оплотом местной католической церкви. (Хотя каковы они, личностные стереотипы истово верующих?) Бурлило ли в Тиме тайное подавленное желание или нет, но его друзья решили, что не могут позволить ему переступить порог супружеской жизни без дебоша напоследок. Так что после гамбургеров и пива в пабе «Уголок Пита» они набились в чей-то внедорожник и в еще один чей-то внедорожник и отправились в «Пик». Гэри утверждал, что они выпили ровно столько, чтобы идея казалась вдохновляющей. Многие из них оставались в клубе далеко за полночь, когда нескончаемая демонстрация обнаженных женщин наконец сломила сопротивление Тима и он согласился с предложением друзей купить ему 15 минут в ВИП-зале. Лизе пришлось признать, что фотография ее невероятно серьезного деверя, застегнутого на все пуговицы, как и его белые рубашки из полиэстера, глядящего с раззявленным ртом и широко раскрытыми глазами на растатуированную танцовщицу со сценическим именем Лилит или Изида, извивающуюся перед ним, – получилась более чем забавной.
Однако ее улыбка померкла, когда Гэри добавил, что тоже согласился на четверть часа в ВИП-зале. На этом настояли друзья Тима, как и сам Тим, во что она тоже почти могла поверить. Если Гэри был там с ним, то все выглядело не столь скверно, не так ли? Если до Робин дойдут слухи или совесть заставит его признаться, будет кому поручиться, что он действительно ничего не отчебучил с Лилит или Изидой. И наоборот, разумеется. Ей удалось сохранить легкий и ровный тон голоса, когда она произнесла:
– Вот как?
– Ага, – сказал Гэри, щеки лоб его покраснели, он потер руки, как делал всегда, когда нервничал. – Прости. Я к тому, что ничего там такого не было, ты не подумай. Эта девушка просто потанцевала передо мной некоторое время, и все. Знаю, я не должен был позволить им втягивать меня в это. Просто понимаешь… Тим… он выглядел таким потерянным…
– А как прошли его пятнадцать минут?
– Думаю, у него появились кое-какие новые представления о небесах, – когда она рассмеялась, он добавил: – Нет, правда, все прошло замечательно. Ничего такого не было.
Она выгнула бровь.
– Что?
– Никак не думала, что ты западешь на стриптизерш. Каждый день узнаешь что-то новое.
– Да нет… Я не…
– Может, мне начать брать уроки танцев на шесте?
– Ты… серьезно? – проговорил он, уловив иронию.
Именно так она отнеслась к тому, что муж рассказал ей о своих пятнадцати минутах в ВИП-зале стриптиз-клуба «Пик», – с юмором, ведя себя так, будто ситуация слишком нелепа, чтобы расстраиваться из-за нее, и в течение последующей пары недель она то и дело подтрунивала над ним. Как-то проезжая мимо «Пика» по дороге к матери Гэри в Гайд Парк, Лиза спросила:
– Точно не хочешь заскочить? У них акция – приватные танцы на коленях, два по цене одного, а?
В другой раз, просматривая программу «Телегид», она объявила:
– О, Си-Эн-Эн готовит специальный репортаж о стриптизершах. Обязательно посмотрим. Вдруг увидишь кого знакомого?
Держа в руках коробочки с краской для волос у стеллажа в супермаркете «ШопРайт», она сказала:
– Какой больше к лицу стриптизерше – вишневый «Кул-Эйд» или под блондинку?
Если шутки Лизы носили характер пассивно-агрессивный – или агрессивно-напористый, – они удерживали ее от определенных «направлений расследования». Она не поинтересовалась у мужа, как звали ту девушку (потому что наверняка услышит в ответ вымышленное имя). Она не просила описать ее внешность (потому что, не исключено, та окажется полной противоположностью Лизы или, что еще хуже, ее двойником?) И, конечно же, не спрашивала его обо всех смачных подробностях (потому что он сказал: «ничего такого не было»).
Все это время Гэри продолжал краснеть, продолжал извиняться, продолжал вести себя, думалось ей, скорее как человек, который глубоко смущен, чем тот, кто глубоко виновен. Косвенные улики подтверждали его версию событий. Тим его единственный брат. Все его друзья счастливы в браке. Он клялся, что у него нет ни малейшего желания возвращаться в тускло освещенные интерьеры «Пика». Так что в конце концов Лиза решила дать мужу поблажку. Не сказать, чтобы бескорыстную, поскольку оставила за собой право поглумиться над ним, если будет настроение, но существенно уцененную.
Для любой из ее подруг, которым она поведала эту историю, тема стала табу раз и навсегда. Большинство из них были достаточно разумны, чтобы позволить ей прийти к такой развязке. Дженис, ее старшая сестра, отпустила несколько язвительных замечаний, но для нее подобная ситуация не была внове. Если бы ее вопросы о том, почему Гэри постирал белье в то утро, прежде чем признался ей в этом – и проверила ли она их банковский счет дабы убедиться, не сам ли он заплатил за танцовщицу, и была ли она уверена, что он остался дома и писал свои руководства по компьютеру, пока она работала с очно-заочными клиентами, – если бы все эти вопросы и то, на что они непрозрачно намекали, застряли у нее в мозгу, как жала, зазубрины которых держали их слишком цепко, чтобы она с легкостью могла избавиться от них, то лишь потому, что у ее старшей сестры всегда срабатывало шестое чувство на ее слабые точки, и срабатывало всегда. Лиза сопротивлялась желанию позвонить Гэри, пока ехала от одного клиента к другому. Она отказалась изучать банковскую выписку за тот месяц. Она обратила внимание, что муж стирает белье примерно раз в пять дней. Она больше недели не разговаривала с Дженис.
Единственное, от чего не смогла удержаться Лиза, – постараться представить себе ту девушку. Она прилагала все усилия, чтобы не думать о чем-то другом, но, очевидно, ее неврозы требовали этого лакомого кусочка в обмен на то, чтобы потом утихомириться. С самого начала она знала, как выглядит танцовщица, и это удивляло ее. Она полагала, что закрутится больше внутренних споров с собой, больше размышлений: кого бы предпочел Гэри – высокую или миниатюрную? Блондинку или брюнетку? Грудастую или длинноногую? Наоборот: стоило ей подумать о стриптизерше, она увидела ее с гиперреальной отчетливостью. Грудастая и  длинноногая, грудь под размер «дабл-Д», ноги не такие стройные, как могли бы быть из-за бедер, «уравновешивающих» груди, но достаточно длинные, чтобы выглядеть налитыми, но не толстыми. Густые, до плеч, волосы, осветленные (чересчур), взбитые и налаченные в прическу а-ля грива, которая сделала бы честь певице восьмидесятых. Не такая высокая, какой казалась благодаря волосам и ногам, быть может, пять футов четыре дюйма, но с хорошими плечами, хорошей осанкой и парой туфель на платформе, увеличивающими ее рост. Загорелая, с татуировкой в виде пчелы выше и слева от выбритой промежности и колечком в пупке. Свое выступление она начала в ярко-розовом платье, которое больше походило на длинную футболку, и, не теряя времени даром, сняла его, покачиваясь под рвущую динамики музыку (какой-то металл, Лиза была не слишком уверена в этой детали). Избавившись от платья, девушка теперь кружила по сцене в стрингах такого же неоново-розового цвета, просовывая руку под них и скользя ладонью по бедру, натягивая плотную розовую ткань еще туже. Она растягивала эту часть своего номера, приспускала стринги с одной стороны, а затем оставляла их так на некоторое время. И все это время Гэри сидит рядом со сценой – восхищенный, завороженный.
Как ни странно, но первой, кому она наконец решилась рассказать обо всем, была Дженис. Еще более странно: сестра не стала «бить лежачую», не твердила: «Я же тебе говорила». Нет, в кои-то веки Дженис сказала то, чего хотела бы слышать от нее Лиза, – мол, нет смысла мучить себя, что сделано, то сделано, и вообще, Гэри же сказал, что это была не его идея, не так ли? К тому же ничего там не было, верно? Выслушав описание Лизы гипотетической стриптизерши, Дженис сказала:
– Просто она твоя противоположность, вот и все. Ты высокая и худенькая, она малорослая и плотная, ты брюнетка и смуглая, она – «гуэра» .– Это было после того, как Дженис, как она выразилась, приняла свое наследие, приправляя школьный испанский, который она помнила, словарным запасом и выражениями, почерпнутыми из поисковых запросов Гугла. – А у тебя? Какой размер – «Эй-кап» ?
– Ха-ха, – Лиза невольно улыбнулась.
– Приму ответ как «да». У нее сиськи, из-за которых можно умереть, – и проблемы со спиной, доказывающие это. Она – воплощение всех твоих тревог, облаченное в стринги, и в туфлях на платформе.
Лиза не была настолько глупа, чтобы самой не сознавать сказанного, но то, как серьезно и бесстрастно Дженис произнесла это, придало объяснению силу и основательность, которых у нее в голове не нашлось. Она внутренне собралась, ожидая слов Дженис: «Это не значит, что Гэри не прочь бы размяться с такого типа девицей». Хотя сама мысль казалась ей поразительной, именно родная сестра была единственной, кто позволил поблажке, которую она сделала Гэри, остаться в силе. При этом, если бы ее попросили порассуждать о типе женщины, с которой ее муж мог бы нарушить свой брачный обет, то тотчас, не дав ей успеть сформулировать ответ, перед ее мысленным взором возник бы образ той танцовщицы – неисчезающий символ ее неуверенности в себе. Возможно, именно поэтому в следующем сентябре, когда в большом количестве потекли слухи о том, что Гэри видели с другой женщиной (не было никакого начального ручейка – а заставший врасплох потоп), она не сразу поверила им, поскольку женщина, которую они описывали, никоим образом не соответствовала представлению Лизы о фантазии Гэри. После того, как ее подруга Карен позвонила поинтересоваться о женщине, которую она не так давно видела выходящей вместе с Гэри из «У Пита» в полуденное время – чертовски высокая, тощая, как палочник, черноволосая, огромные солнцезащитные очки, одета в какое-то белое кружевное платье в облипку, покрывавшее ее от шеи до щиколотки, как платье для выпускного бала Мортиши Адамс, – Лиза удивилась (Гэри не упомянул о каких-либо планах на обед, хотя и причин для этого у него не было), но не слишком встревожилась. У Гэри было много друзей женского пола, быть может, больше, чем друзей-мужчин. Он оставался таким с тех пор, как она его знала, и хотя внешность той, которую описала Карен, не совпадала ни с одной из подруг ее мужа, возможно, это был кто-то из старшекурсниц, находящихся в городе проездом, или же кто-то из знакомых открыл в себе внутреннюю готессу (не сказать, чтобы описание соответствовало кому-то, кого она знала). Как бы не замечая обеспокоенного тона Карен, Лиза ответила:
– А, эта. Новая подружка Гэри. Да, мы решили пойти по пути открытого брака. У меня отношения с моим гинекологом. Он, скажу я тебе, отлично знает, куда девать руки.
Карен ответила потрясенным молчанием, а затем – нервным смехом.
В тот вечер Лиза спросила Гэри о женщине:
– Кстати, с кем это, говорят, ты тут на днях встречался за ланчем?
Частенько подобные вопросы вызывали у Гэри румянец на лбу и щеках. На этот раз он поднял глаза от салата, бледность осталась неизменной. Впрочем, цвет лица казался слегка желтоватым, как будто проявляя ранние признаки желтухи, – то была, без сомнения, игра света в кухне. Он не потрудился спросить, о чем это она. Как будто ждал, что ответ Лиза даст ему сама. С набитым недожеванным помидором ртом он проговорил:
– Ее зовут Сефира.
– Как ты сказал, Сефира? Давнишняя подруга?
– Познакомились в Интернете. Она написала мне по электронной почте, попросила помочь в создании веб-сайта. Предложила встретиться и обсудить.
Помимо основной работы техническим писателем  у Гэри имелся побочный бизнес в области веб-дизайна, настолько мелкий, что его можно было бы назвать микроскопическим. Лизе хватило бы одного-двух пальцев пересчитать количество сайтов, которые он создал, включая сайт для ее физиотерапевтической практики.
– А как она узнала о тебе?
– Твой сайт, – ответил он. – У нее есть сестра, которая нуждается в физиотерапии, и когда она наткнулась на твою страничку, впечатлилась настолько, что решила связаться со мной.
Звучало правдоподобно.
– Каким бизнесом она занимается?
– Оккультизм. Магические кристаллы, демонология…
– Демонология?
– Ну, да. Связь со скрытыми силами и все такое. Она объясняла мне, но, честно говоря, в одно ухо влетело, из другого вылетело. Ничего особенного. Мне нет нужды вникать в это, чтобы создавать сайт.
– Ну, да. Лишь бы голова не пошла вращаться и изо рта не полетел гороховый суп .
Он ухмыльнулся:
– Не волнуйся, буду держать под рукой распятье.
На этом все и закончилось. Поздно вечером звонили еще две подруги, одна из которых стала свидетелем того, как Гэри обедал с той женщиной в «У Пита», другая же видела, как они стояли и разговаривали на Мейн-стрит рядом с машиной Гэри, и обе подруги старались как можно деликатнее дать понять, что Гэри и эта женщина казались ну просто ужасно… близкими, и спросить, все ли у них с мужем хорошо. Лизе не составило труда заверить их, что с ее браком все в порядке, а Гэри они видели с новой заказчицей, клиентом, только и всего.
На следующий день ей удалось изобразить те же или похожие чувства, отвечая трем подругам, которые оставили ей сообщения на мобильном, и еще двум, позвонившим ей домой: одна в девять, другая в десять-тридцать. Все пять отзванивались с информацией о Гэри и Сефире, замеченными за распитием кофе в «Старбаксе», переходящими через Мейн-стрит (он поддерживал ее за локоть) и обедающими в «У Пита». Снова Сефира нацепила огромные солнцезащитные очки, но платье на ней было красное, с разрезом до бедра, и пара черных сапог.
Подруга Лизы, художница, не смогла в точности определить, какого оттенка красного было платье, сказала только, что темного. Именно она обратила внимание на фигуру Сефиры:
– Боже, видела бы ты эту женщину! Она… Понимаешь, дело не в том, что она худая, нет, по сравнению с ней худая показалась бы толстой. Это  за гранью анорексии супермоделей. Это даже скелетом не назвать. Она похожа на набор линий, на палочку-фигурку из игры «Виселица». Не знаю, видела ли ты кого-нибудь в таком… состоянии, но единственной моей реакцией было… отвращение. И все же, – добавила она, – понимаю, как неожиданно и странно это прозвучит, учитывая то, что я только что сказала, так вот, я думаю, эта женщина может быть самой сексуальной женщиной – самым сексуальным существом, которое я когда-либо видела.
– Да уж, – проговорила Лиза. – Как скелет может быть сексуальным?
– Нет, ты не понимаешь. Она даже не скелет. Если поставить одну за другой двух таких как она, тогда, может, получится половина скелета. Это просто… это отвратительно.
– И все же она сексуальна.
– Да, господи, да! Эта женщина… она не испускает флюиды секса. Секс буквально потоком изливается из нее. Она словно радиацией заражает сексом. Ее секс – это очень заразная болезнь, а сама она – Тифозная Мэри . Саму себя я считаю натуралом. Я могу восхищаться эстетикой женских форм, их красотой, однако это не заводит меня. Но поверь мне, один взгляд на эту женщину – и я была готова раздеться догола, обмазаться взбитыми сливками и предложить ей слизать их.
– И тем не менее, она отвратительна.
– Да я знаю, знаю, звучит абсурдно. Тем не менее это так. Все что могу сказать, ты, должно быть, безгранично доверяешь Гэри, раз позволяешь ему проводить с ней так много времени. Я бы не стала доверять даже себе, не говоря уже о Брайане.
Остальные подруги Лизы в большей или меньшей степени разделяли мнение Лиз. Тело как проволочная скульптура, эротичная, как кончик языка, скользящий по верхней губе. Именно яркость, сила и напряженность последнего впечатления побудила подруг набирать номер ее телефона. Когда Лиза в третий раз услышала, как одна из них назвала Сефиру воплощением секса, ее даже позабавило это совпадение, хотя и позабавило так, что стало не по себе. Ее беспокойство усилилось после звонка номер четыре (от Лиз), а к тому моменту, как она повесила трубку после разговора с Викторией в четверть двенадцатого, ей подумалось, не заснул ли уже Гэри: быть может, она услышит от него новые слова поддержки. Лиза ополоснула стакан, выключила свет внизу и отправилась наверх спать.
Как оказалось, Гэри не спал – или спал недостаточно крепко, чтобы, когда она скользнула под простыни рядом, не повернуться и не поприветствовать ее. К некоторому ее удивлению, он лежал обнаженным, его член пока не стоял по стойке смирно, но был уже достаточно налитым, чтобы сигнализировать о своей готовности. Не то чтобы это вызвало в ней недовольство, не совсем, но после целого дня сообщений о муже и «богине секса», было трудно не думать о его возбуждении, вдохновленным кем-то другим, а не женой в голубой пижаме с русалочками. Времени не оставалось ни на остроумное замечание, ни на серьезный вопрос, потому что он прижался к ней, его руки заскользили по ее пижаме и под ней, его губы искали ее губ. Гэри умел целоваться, но так  он ее не целовал уже много лет – его губы словно электризовали ее. Он накрыл ладонями груди, кончики пальцев буквально заискрили на сосках, как будто пальцы были заряжены. Каждая клеточка тела, чего бы он ни касался – шеи, спины, ягодиц, – отвечала ему острым удовольствием и радостью. Она чувствовала между их телами его налившийся силой член, ее трусики намокли. Его кожа казалась горячей, обжигающей, под простынями сделалось как в сауне. Ногой она скинула простыни с кровати, но прохладнее не стало. Она стащила верх пижамы через голову, стянула вниз трусики и смахнула их ногой. Пожалуй, она была горячее. Она повернулась к Гэри – он лежал на спине, его член чуть подпрыгивал в такт его пульсу. Она почувствовала, что открыта для него, ее влагалище покалывало от предвкушения. Взяв в руку его член – Гэри ахнул, когда ее пальцы сомкнулись вокруг него, – она подняла свою ногу вверх и чуть вперед, рукой направив его член кверху и опускаясь на него, погружая в себя. Она резко вздохнула. Большой, каким не бывал никогда прежде, он казался набухшим горячей кровью. Он будто наполнил ее всю; место, где их тазы соприкасались друг с другом, выбрасывало разряды удовольствия, которые выстреливали вверх по ее животу, вниз по бедрам, вдоль позвоночника. Гэри схватил ее за грудь, когда она подалась вперед, выпустив его наполовину, на три четверти, почти полностью, затем двинулась назад, снова вбирая его в себя целиком и сразу. Когда она сделала так во второй раз, он приподнял свои бедра ей навстречу. Потом еще, и еще, и еще, его руки на ее груди, ее ребрах, ее ягодицах, и еще раз, и дыхание ее участилось, зубы прикусили нижнюю губу, она тихонько стонала, когда каждый толчок приближал ее к тому моменту, когда должен будет лопнуть разрастающийся в ней пузырь наслаждения, и еще, и нервы ее зазвенели-запели, как будто ее ударила молния, как будто по ним стремительно пролился ток, высветив всю ее изнутри. Оргазм накатывал на нее волнами, одна за другой, и каждая из них заставляла ее вскрикивать. С раскаленными и трепещущими нервами она скатилась с Гэри и плюхнулась на кровать, и вздох был единственным, на что был сейчас способен ее рот. Не успела она пригласить Гэри на второй раунд, как он уже встал на колени рядом с ней, призывая ее перевернуться. Она ошалело улыбнулась, пролепетала «Гав-гав» и стала на четвереньки. Матрас чуть сдвинулся, когда он расположился позади нее. Она почувствовала как его член, горячий и влажный, прижался к ее левой ягодице, и потянулась рукой между ног, чтобы направить его. Он подался вперед, она – назад, ему навстречу, он вошел в нее, вышел почти полностью, затем снова погрузился. При этом Гэри склонился над Лизой, потянувшись правой рукой, чтобы погладить ее между бедер. Нейроны, которые, она могла бы поклясться, были закорочены, поджарены, расплавлены, – мерцали и искрились. От «мне-нормально-делай-что-должен» она пошла навстречу его толчкам, раздвигая колени, чтобы глубже принять его в себя, протягивая руку назад, чтобы найти, ощутить вес его мошонки и легонько провести по ней ногтями. Гэри порывисто вздохнул и увеличил темп, входя и выходя из нее, пока она ласкала его яйца, а его пальцы двигались кругами все быстрее. Она была уже почти на пике, наслаждение взрывалось как бы само по себе, отдаваясь эхом вверх и вниз по телу. Она содрогнулась, крича «О, о! Господи!», и тотчас с криком подоспел и Гэри, изливаясь в нее серией горячих струй. Часть его семени стекала по ее ноге, а ее собственный оргазм, должно быть, сделал Лизу более чувствительной, потому что его сперма казалась горячей настолько, что ей вдруг представилось, будто от нее идет пар.
Позже, когда она лежала, запутавшись вместе с Гэри в простынях, которые он принес, и все опасения по поводу Сефиры если не были изгнаны, то отправлены в далекую провинцию, Лиза позволила себе погрузиться в сон, омывающий берега ее сознания. Вниз, вглубь, в кромешную тьму, в теплое забытье.

III

На третий день за рулем Лиза почувствовала, что у нее болят зубы. Она ушла с автомагистрали I-80, и вереница автодорог местного значения привела ее в Западную Вирджинию через северный отрог штата, а затем вниз по горным склонам. В мини-маркете, примостившемся на уступе рядом с говорливым ручьем, она купила готовый бутерброд с ветчиной и сыром, упаковку печенья с кремовой начинкой «Твинкис» и большущую порцию кофе, над которой держала стеклянный дозатор для сахара, пока поверхность напитка не поднялась до края чашки. Она наклонилась попробовать кофе на вкус и решила, что добавила достаточно сахара, чтобы сделать горькое маслянистое варево пригодным для питья. К тому времени, когда обнажилось дно чашки, с безвкусным сэндвичем и печеньем было давно покончено, и их смятые обертки катались по полу машины со стороны пассажира, когда «хонда» входила в особенно крутой поворот петляющей дороги, – у Лизы заныли зубы. Тупая отдаленная боль коренилась где-то под эмалью, в пульпе. Саднило весь рот, как если бы она отхватила кусочек мороженого только что из морозилки. Она провела языком по внутренней стороне щеки, почувствовала шероховатость со сладким привкусом, мысленно пересмотрела свой рацион последних нескольких дней, состоящий из сильно подслащенного кофе, закусочных пирожных, любых видов газировки, если на этикетке был указан кофеин, и шоколадных батончиков. «Прелестно! – подумала она. – Мало того, что с глазами не пойми что, так еще понадобится депульпирование зуба, а то и трех». Еще одна вещь, за которую надо поблагодарить Гэри и Сефиру. Из динамиков автомагнитолы Пинк пела о том, что она все еще рок-звезда.
– О, отвали! – бросила Лиза и выключила магнитолу.
В ту ночь, на заправке у границы Кентукки, Лиза достала из пластикового пакета зубную щетку и пасту, за которыми забегала в «Уолмарт» двумя часами ранее, и принялась чистить зубы. Покончив с этим, она прополоскала рот водой из-под крана, отдававшей железом, и еще раз почистила зубы. После того, как она второй раз выплюнула пенную воду в раковину, зубы продолжали ныть. Она подумала, не пройтись ли по деснам третий раз, и решила, что рот ее достаточно вычищен и еще одна чистка скорее будет признаком навязчивого невроза, чем гигиенической процедурой. Хорошо хоть боль не стала сильнее.
Она почистила зубы в туалете мотеля, как только проснулась на следующее утро, и еще раз после завтрака из автомата, состоявшего из черствых вишневых «Поп-Taртс»  с глазурью и горячего безвкусного кофе. По сравнению с постоянным потемнением зрачков дискомфорт в зубах был незначительным, но он достаточно сильно отвлекал ее, чтобы купить бутылку «Тайленола» в зоне отдыха, где она остановилась на обед, и запить три огромные таблетки глотком колы. Если ацетаминофен и помог, то в такой малой степени, что практической разницы не было, но это не помешало ей принять еще три таблетки в тот вечер после чистки зубов и рухнуть в постель в номере мотеля «Дэйз Инн» в Падьюке. Она была настолько измотана, что боль не мешала ей спать, будучи при этом недостаточно сильной, чтобы наведаться в ее сны.
«Неужели мои зубы так пожелтели?» – спрашивала себя Лиза на следующий день в туалете ресторана «Крэкер баррель», где дожидалась, пока ей подадут ужин. Она зашла, чтобы проверить глаза, и, глядя в зеркало, обратила внимание на зубы, которые продолжали ныть и которые она продолжала безрезультатно лечить «Тайленолом», убеждая себя, что без него боль может усилиться. Без сомнения, следовало бы поискать дантиста, но если она не стала заниматься глазами, то вряд ли что-то сделает с зубами, которые выглядели желтушными, будто в качестве ополаскивателя для рта она использовала кофе. Лиза оттянула губы и кончиком указательного пальца провела по зубам слева направо, от клыка к клыку. Подушечка пальца скрипела по эмали, но цвет оставался неизменным. Она вздохнула, снова надела солнцезащитные очки и вернулась к своему столику, где ее ждал ужин. Разделавшись с ним, она заказала большой кофе навынос – сегодня ей предстояло ехать достаточно далеко, – но при этом поморщилась.
На следующее утро с глазами стало слишком нехорошо, чтобы беспокоиться о состоянии рта. В какой-то момент, когда зрение поплыло от «Визина», Лиза посмотрела в зеркало заднего вида и подумала, что зубы выглядят более желтыми в середине, как будто изменение цвета распространялось вверх и к краям от десен, где они продолжали болеть. Однако только на следующий день, когда глазам стало полегче, она уделила время более тщательному осмотру рта. В дамской комнате «Бургер Кинга» на окраине Денвера, где тяжелая вонь мочи опровергала график уборки, вывешенный на двери, Лиза оттянула пальцами уголки губ вверх и в стороны. Зубная эмаль была цвета желтых нарциссов, оставленных гнить в вазе с застоявшейся водой. Цвет концентрировался по центру каждого зуба, где вычерчивал прерывистые кривые линии, зигзаги, молнии. К краям зубы становились бледнее, почти до полупрозрачности. Она провела по ним пальцем и с удивлением почувствовала, что местами они шероховатые, как наждачная бумага. Подавшись к зеркалу, она увидела, что самые «шершавые» участки наиболее плотного желтого цвета. Она провела пальцами по контуру прикуса – сначала сверху, потом снизу. Зубы стали острее, более зазубренными, цеплялись за кончики пальцев.
Она не была уверена, когда установила связь между чернотой, заливающей ее глаза, и болью, ежедневно наполняющей ее рот. Да почти с самого начала, предположила она. Пожалуй, на второй день, как начали ныть зубы, она знала (не осознавала, а знала ): эти два явления взаимосвязаны, объединенные симптомы чего-то, о чем она не была готова даже помыслить, словно соломинка из притчи , брошенная поверх всего свалившегося на нее – Гэри, тот дом, – способная сломать верблюду спину и погубить его.
И вот она, зажав эту соломинку в руке, крепко удерживала, пока восточный Кентукки и его куполообразные горы плавно перетекали в долгие земляные валы; темно-зеленые ряды табака мелькали, как спицы в колесе, когда она проносилась мимо по дорогам местного значения, что вывели ее наконец к Падьюке. Она крепко держала эту соломинку и на следующий день, когда снова выехала на автостраду и взяла курс на север через весь Иллинойс, пересекая самую ровную местность, какую когда-либо видела, с единственными возвышениями на ней – рукотворными эстакадами местных дорог, – пока не добралась до Шампань-Урбаны, где след Сефиры поворачивал обратно, и Лиза прикинула: продолжить движение на север, свернув на 90 шоссе и пытаясь достичь Монтаны, чтобы, опередив ее, устроить что-то вроде засады, или же, свернув на следующем съезде, преследовать Сефиру по всему штату. (Она слышала, как мадам Сосострис сказала: «Ты должна придерживаться маршрута, по которому движется она».) Лиза предпочла не прекращать погоню и проехала сквозь грозу, охватившую все вечернее небо: молнии, похожие на пламенные шрамы в облаках, и дождь, крупными каплями барабанящий по стеклу.
К тому времени как она пересекла широкую Миссисипи в Сент-Луисе, справа выросла серая лента Арки, которая, когда Лиза украдкой поглядывала на нее, будто медленно вращалась, чего, конечно же, быть не могло, поэтому она отправилась на окраину города, нашла парковку у «Макдоналдса», и сдалась власти беспамятства.
И все же она так и не выпустила из руки эту сокрушающую соломинку ни в ту ночь, ни на следующий день, когда медленно пересекала штат Миссури по пути в восточный Канзас с его удивительно крутыми оврагами и далее – к западным равнинам штата, невзирая на то, что ее глаза нестерпимо жгло, будто кто-то насыпал в них крупнозернистого песка. Когда она объезжала Топику в поисках больницы, в какой-то момент почувствовала, что вот-вот выпустит соломинку, почувствовала, как дрожат ноги верблюда, но взяла себя в руки и повернула в направлении межштатной магистрали. В «Дэйз Инн» она сняла номер с видом на полосу бурой травы, в центре которой торчал серый одноэтажный фермерский дом, накренившийся к высохшему дереву. На следующий день первый отрезок пути пролегал по нескольким дорогам местного значения мимо бесконечно длинного забора из колючей проволоки, натянутой на покосившиеся столбы, мимо пастбищных загонов для скота, ряда вышек, несущих линии электропередач, возвышающихся над ландшафтом, словно металлические великаны. Когда же, гадала Лиза, она увидит Скалистые горы? И вот они замаячили – даже издалека и в дымке кажущиеся такими огромными и совсем не похожими на Аппалачи. Горы несли на плечах века, историю настолько древнюю, что большую ее часть стерло с их ликов. Седыми вершинами они, казалось, возлежали на небе – памятники невообразимым богам или сами эти боги. И только оказавшись в аммиачной вони туалета в Денвере, Лиза расслабила ладонь, обнаружив при этом, что сжимала соломинку с такой силой и так долго, что та проскользнула ей под кожу, растворилась в ее крови, проникла во все уголки и закоулочки ее мозга, заполнив их до такой степени, что душивший ее страх рассеялся. Несомненно, почернение глаз и пожелтение зубов связаны, и странно, если бы это было не так.
Ободренная, если не воодушевленная тем, что сказала правду-матку себе в глаза, Лиза заказала двойной чизбургер с беконом, большие луковые кольца и большую колу навынос, наблюдая из-за темных стекол очков за потугами кассирши не коситься на ее рот. С пакетом еды в руке она одарила кассиршу улыбкой, от которой та подпрыгнула. «Чем же еще потешить душу, – подумала она, подходя к своей машине, – если не своим чудовищным превращением?»
Лиза подождала, пока в зеркале заднего вида Денвер не ужался в кучку, прежде чем запустить руку в бумажный пакет в поисках гамбургера. После того, как она в течение последнего десятилетия избегала фастфуда – с тех пор как, будучи студенткой колледжа, решила, что, если она планирует сделать карьеру в области физиотерапии, ей следует придерживаться здорового образа жизни, который она будет рекомендовать своим клиентам, – ее диета нынче полностью переключилась на нездоровую пищу буквально за одну ночь. Она вела себя как четырнадцатилетняя прыщавая девчонка, кругом несчастная и смертельно опасная для любого кондитерского изделия в пластиковой упаковке, попадающегося ей на пути. Время от времени она слышала упреки от Дженис: «То, что твой муж-идиот спустил свою жизнь в унитаз, вовсе не означает, что ты обязана следовать его примеру. Уверена, все твои обязанности перед ним закончились в тот момент, когда он начал трахать ту отвратную шлюшку». Правда, что уж тут говорить, но, боже, как же она любила вкус фастфуда, от мучнистой сладости батончика «Херши» до рассыпчатой солености «Принглс», от непривлекательности помятой коробочки «Макнаггетсов» до поджаренного на углях откушенного кусочка «Воппера» на языке. Не говоря уже о газировке, кока-коле, пепси, «Маунтин-дью», «Докторе Пеппере» – выбирай, что хочешь, все равно ни один из этих напитков не был натуральным на вкус. «Топливо! – сказала она себе. – Вся эта жрачка – быстрый источник сахара, протеина, кофеина, углеводов, необходимых для продолжения погони за Сефирой. Что с того, что она мне нравится?»
Ее пальцы освободили от обертки двойной чизбургер с беконом. С полным густой слюной ртом она поднесла сэндвич к губам и отхватила от него щедрый кусок.
И едва не выпустила из рук руль: рот пронзила боль. Не та тупая, но непроходящая боль последних нескольких дней – это был бур бормашины, цапанувший по открытому нерву до того, как началось действие новокаина. Это был фейерверк в честь Четвертого июля – его заряды рванули верх и вниз по ее зубам, деснам, челюстям, впились в череп. Она попыталась сделать движение ртом, чтобы вытолкнуть комок гамбургера, застрявший на языке, но в глазах полыхнуло от боли, белые вспышки смыли попутные и встречные машины из поля зрения. Если она немедленно не остановится, ее погоня за Сефирой завершится в груде металла и стекла, которая, даже если она и выживет, приведет прямиком в больницу – и сказочке конец. Она шлепнула рукой по рычагу поворота, убрала ногу с педали газа, выруливая на полосу безопасности под хор недовольных гудков. В течение краткого отрезка времени, который не мог длиться дольше десяти секунд, но для нее растянулся на минуты, Лиза сгорбила плечи, напрягаясь в ожидании неизбежного столкновения с легковой машиной или грузовиком. Только когда она подвела «хонду» как можно ближе к отбойнику, включила нейтральную передачу и дернула ручной тормоз, она расслабилась на сиденье. Затем открыла дверь, высунулась наружу и позволила размякшей массе мяса и булки упасть из раскрытого рта на асфальт. Даже это движение отдалось яркой вспышкой боли.
Лизе казалось, что зубы шатаются все до единого. Ощущение из тех, полагала она, что дремлют на старых полках детских воспоминаний: нечто вроде пыльного артефакта, который вы доставали, когда одна из ваших племянниц или племянников ожидали своего первого платежа от Зубной феи. Этакая полуприятная боль, точка во рту, которую то и дело беспокойно касаешься-щупаешь языком, небольшое пространство, открывающееся, когда эмаль отходит от десны. Но сейчас было не так: ее зубы как будто смещались при малейшем движении челюсти, и не было даже двух движущихся в одном и том же направлении, но каждый зуб оставался прикрепленным к своей альвеоле нервом, вспыхивавшим при легчайшем прикосновении или движении челюсти.
В той мере, что позволяла ей боль, Лиза с уверенностью подумала, что в ближайшие пять-десять минут в ее зеркале заднего вида нарисуется патрульный автомобиль полиции штата Колорадо с мигающей красно-белой «люстрой» на крыше. Если полицейский с первого же взгляда на нее не вызовет по рации скорую, то вполне будет способен предположить, что она под каким-то наркотиком (разве зубы не портятся от мета?) и прикажет выйти из машины, чтобы обыскать «хонду» на предмет обнаружения тайника. Которого он, само собой, не найдет, но поиск приведет его к багажнику и лежащему там под запасным колесом скрученному в рулон полотенцу. Лиза представила: вот полицейский вытаскивает из углубления для запаски сверток, кладет его на пол багажника и раскатывает; выражение его лица меняется от предвкушения до ужаса, когда кремовая махровая ткань обнажит не мешочки с зеленой травой или белый брикет с кокаином, но мясницкий тесак с широким лезвием – из тех, что шел в комплекте из двенадцати ножей и пары ножниц для разделки мяса, вставленных в прорези в бруске светлого дерева. Традиционный свадебный подарок, каковым он и был, или подарок на новоселье; правда, со свежими «модификациями»: пластиковая рукоятка, обмотанная резиновой лентой для более надежного захвата, и символы, нацарапанные на матово-серебристой поверхности клинка. Неизвестно, распознает ли полицейский хоть что-то из нанесенного на лезвие, не говоря уже о том, осилит ли перевод, но если идентифицирует ряд символов, расположенных ближе всего к рукояти, как арабские – даже несмотря на то, что символы эти представляли один язык из многих, включая иврит, греческий, латынь и норвежский, – сложность ситуации возрастет в геометрической прогрессии. При нормальных обстоятельствах она бы доверилась своей способности выпутываться из неприятностей и похуже, чем эта, в особенности с полицейским-мужчиной, но сейчас мозг ее клинило от нескончаемых сигналов о боли, пытающихся пробиться в него, она не ожидала, что будет способна на что-то большее, чем ничего не выражающий взгляд на копа, когда он покажет ей нож и спросит, может ли она ему это объяснить. Тюрьма замедлит ее погоню так же сильно, как и больница.
Ей необходимо убраться с этой автострады, свернуть на следующем съезде и найти место, где можно было бы залечь на дно, пока не улягутся самые сильные наплывы боли (если это вообще произойдет). Слова, которые она использовала для своих сложных клиентов – тех, кто находился в начале долгого курса терапии, чтобы вернуть подвижность и силу руке, ослабленной инсультом, ноге после операции на бедре, или тех, чей страх перед грядущими трудностями срывал с их губ проклятия, как только они видели ее; или тех, кто потерял надежду вновь пользоваться своими руками или ногами как прежде, но которым необходимо было тренировать их, дабы предотвратить дальнейший ущерб своему здоровью, – эти слова вкрадчивым шепотом прозвучали в ее голове. «Хорошо. Все хорошо. Мы будем делать это медленно и не торопясь, договорились? Медленно и аккуратненько. Вот так. Да, я знаю, это больно. Но все в порядке, это нормально, это означает, что мышца функционирует. Так, осторожно. А если она работает, это значит, что мы можем рассчитывать на улучшение. Так, хорошо. Продолжайте. Хорошо. Тихонько, все, почти закончили. Полегче, пожалуйста. Медленно и аккуратно. Я знаю, знаю – больно. Я знаю. Вот так. Хорошо. Все, осталось совсем чуть-чуть. Чуть-чуть». Саундтрек был едва слышен из-за боли, исполняющей в ее мозгу увертюру «1812 год» с хором и пушками, но ей все же удавалось прислушаться к музыке, настроиться на нее так, как сама советовала своим клиентам. «Представьте, что мой голос – это станция на вашем радио, хорошо? А боль, которую вы испытываете, – это помехи. Я хочу, чтобы вы настроили свое радио на мою станцию, убрав помехи. Настроились на станцию „Радио Лиза“, хорошо?» Это было все равно что пытаться принять сигнал из трех разных штатов на радиочасы, однако ей удалось разобрать достаточно, чтобы включить поворотник, опустить ручной тормоз, включить первую передачу и, крепко сжав руль, выжать сцепление. Если бы она искала доказательства божественного одобрения своей миссии, то следующие четверть часа могли бы их предоставить. Либо так, либо это было доказательством действия принципа случайности, настолько чрезвычайной, что стечение маловероятных событий позволило ей стартовать с полосы безопасности, вырулить на полосу автострады перед носом у фуры с двойным прицепом, немыслимым образом объехавшим ее, мотнувшим воздушным потоком ее «хонду», мимо первого съезда, который она на скорости проскочила прежде, чем заметила, мчаться к следующему съезду, который приблизился как-то уж слишком рано и в который она влетела слишком быстро, с визгом шин, с трудом удерживая руль, борясь с дугой пандуса, который, казалось, изгибался по своей воле; через перекресток под светофором, который, как она успела заметить, переключился на красный, когда она пронеслась под ним; по дороге, вдоль которой выстроились гипермаркеты, к стоянке очередного «Уолмарта», – весь этот путь с раздираемым болью ртом, с белыми вспышками и пятнами в глазах, будто ее зрение было заклинившей в кинопроекторе и расползающейся от жара его лампы пленкой. Боль не утихла и после того, как она благополучно припарковалась и откинулась на спинку сиденья, изо всех сил стараясь оставаться совершенно неподвижной: вздымания груди и трепетание пульса – движения, достаточные, чтобы спровоцировать ее нервные окончания.
Ко всему прочему, жутко хотелось есть. В салоне стоял густой запах говядины, «хрустящий» аромат бекона, сладковатый запах луковых колец, обжаренных во фритюре. Она практически могла различить молочный привкус расплавленного сыра, солоноватую свежесть огурчиков, островатый привкус размазанного кетчупа. Ее желудок не просто рычал, он выл. По нижней губе побежала струйка слюны. Тыльной стороной ладони Лиза вытерла рот несмотря на то, что прикосновение вызвало у нее ощущение, будто кто-то втыкает в десны булавки.
Глоток кока-колы ничуть не утолил голода, а поток ледяной сладости на зубах превратил их в обжигающую кашу. Это было уже слишком. Она запаниковала. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не распахнуть дверь машины, не выпрыгнуть и не рвануть с воплями бегом вокруг парковки. Все, что она могла сделать, это позволить боли захлестнуть себя, попытаться заманить, втянуть ее в себя – еще одно наставление, которое она давала своим клиентам… и в которое сама никогда особо не верила. И ей не требовалось закрывать глаза, чтобы представить это. Она видела, как боль кружит вокруг нее – клубящийся туман, густой, как ириска, болезненно желтый, как сера, как синяк трехдневной давности, как снег, испачканный мочой. И это было… не столько связной мыслью, сколько впечатлением, будто это не ее воображение, вернее, не только  ее воображение… но дальше этого впечатление не простиралось.
Лиза открыла рот, не широко – так, как если бы что-то сказать, и глубоко вздохнула, вдыхая серное облако, позволяя ему затопить язык, пролиться вниз по горлу, в ее легкие, растечься по всему телу. Даже проходящий над ее зубами воздух вздоха словно жалил. Боль пульсировала, то утихая на долю секунды, затем вспыхивая, то нарастала, то резко спадала, чтобы вновь усилиться. Если в ее колебаниях и существовала некая закономерность, определить это Лиза была просто не в силах. Вместо этого она продолжала вдыхать желтый туман, густо насыщенный черными снежинками – пеплом, будто вырвавшимся из вулкана, одной из огненных артерий земли. Боль нарастала и спадала, нарастала и спадала. В печи, которой был ее рот, зубы теряли целостность, плавились. Она вдыхала окутавший ее туман. Хлопья пепла взлетали и опадали обратно в клубящуюся желтизну. Видела ли она крылья на некоторых из них? Она продолжила дышать.
Боль не столько утихла, сколько ушла куда-то вглубь. Облако серы бурлило и бурлило внутри нее, от макушки до подошв ступней. Она могла поклясться, что кожа на кистях и руках приобрела желтый оттенок. Зубы казались мягкими, как шпатлевка. Она скользила по пенистому гребню боли, пока тот вдруг не опал, вытекая из нее и в нее, как будто ее тело наконец открыло тайные резервуары, удерживавшие ту боль, – открыло все и сразу. Однако отголоски боли все же оставались, но как нечто до времени скрытое, желтый туман, закупоренный в огромном стеклянном резервуаре.
Лиза не потеряла сознание – все отступило, отпустило, унесенное омывшей ее волной облегчения. Она заметила, как воздух темнеет, день постепенно перетекает в ночь, вокруг нее снуют машины, вот с грохотом по парковке катится пустая тележка для покупок и врезается в бетонный барьер. Но все это как бы новости из некой далекой страны. Внутренности ее были обуглены. Жар лился из открытого рта. Ее зубы… с зубами было что-то не так. Они стали другими, уже не размягченными, но как будто затвердевшими, приобретя новую конфигурацию, она с беспокойством чувствовала их незнакомые прикосновения к губам. Она нахмурилась. Ее язык подался вперед и тут же отдернулся, когда что-то порезало его. Широко раскрыв глаза, Лиза выпрямилась в кресле, поднесла одну руку ко рту, а другой повернула к себе зеркало. Яркая полоска боли блестела красным на кончике языка. Она раздвинула губы, чтобы рассмотреть свежую травму, но тотчас с воплем отпрянула от того, что поджидало ее в зеркале. Ее зубы… не может быть, ей ведь почудилось, не так ли?
Укол второго пореза языка вернул ее к зеркалу. Она всмотрелась в свои глаза, настолько отдавшиеся черному, что с трудом различалось, в каких именно местах зеленые ободки радужек изгибались на фоне белых склер. Почему это должно быть более удивительным или ужасным, чем то, что уже происходило с ней? Она подняла верхнюю губу, оттянула нижнюю и увидела десны, полные битого стекла. Ровные белые ряды, которые стоили ей удаления двух зубов и последующих восемнадцати месяцев ношения дорогих брекетов в подростковом возрасте, сменились небрежной «грядкой» осколков грязно-желтого цвета: острые, как бритвы, они ранили язык и оцарапали указательный палец, когда она провела им по неровным вершинкам нижнего ряда и буквально почувствовала, как расходится на кончике пальца кожа. Лиза склоняла голову то к одному плечу, то к другому, рассматривая свои десны, растянутые и истерзанные новыми обитателями, и стонала от этого зрелища. Язык поранился в третий раз, и отражение в зеркале зарябило и растворилось в слезах, хлынувших из-под век по ресницам. Дыхание перехватило, и она зарыдала, всхлипывая и выкрикивая один-единственный, заменявший дюжину других, вопрос:
– Что это за хрень?!
«Твое чудовищное преображение», – подумала она через мгновение, когда слезные потоки сами собой пресеклись, из носа потекла струйка, а язык опять порезался. «В шуточках часто правда бывает», – никогда не упускала возможности заявить ее бабушка.
– Спасибочки, Тита, – Лиза шмыгнула носом и промокнула глаза салфеткой.
Во рту ощущался медный привкус крови. Она осушила салфеткой щеки. Желудок заурчал. Остатки несъеденного завтрака лежали на пассажирском сиденье справа. Не успев одуматься, она схватила надкушенный чизбургер с беконом и жадно, в три приема, разделалась с ним. В процессе она порезала палец, не говоря уже о языке, но едва ли заметила это, запихивая луковые кольца следом за бургером, сдернув крышку со стакана содовой, чтобы проглотить содержимое залпом, хрустя кубиками льда, которые скользили у нее во рту между новыми зубами. Боли она не ощущала. Было только ожидание, когда лютый голод наконец справится с едой, которую она швырнула ему в топку. Даже несмотря на то, что порезала еще три пальца, она слизала с них остатки кетчупа и жира.
Заморив червячка, но не наевшись досыта, она почувствовала себя спокойнее, готовой к новому раунду констатации очевидного. К изменениям ее зубов и глаз причастна Сефира. Кто мог знать, окажет ли ее открытие и общение с Сефирой какое-либо влияние на кого-то из них; ну в на самом деле, что еще ей оставалось делать? Она потянула руку к ключу зажигания и завела двигатель. Заревело стерео, Леди Гага объявила:
– Я чокнутая сучка, бэби!
– Ты да я, да мы с тобой, – пробормотала Лиза.
Тронув машину вперед с парковочного места, она растянула губы в улыбке и попыталась произнести: «Двойной чизбургер» настолько отчетливо, насколько позволяло новое устройство ее рта. И, как поняла, достаточно хорошо справилась с этим у окошка «МакАвто». Молодежь, работавшая там на раздаче, наверняка привычна к самым разнообразным акцентам.
А вот поговорить с Гэри будет непросто.

IV

Только когда расплывающийся взгляд на радиочасы показал Лизе цифры 8:40, она села в постели, морщась от вспыхнувшей боли где-то на донышках глаз:
– Черт!
Было поздно, и голову переполняло ощущение, будто она во власти похмелья, – последствие недосыпания. Наверняка когда прозвучал сигнал, она шлепнула по радио и выключила будильник вместо того, чтобы нажать кнопку повтора. Времени едва хватало на душ, кофе и греческий йогурт, если она хотела успеть к 9:30 в Гарднер. Она повернулась разбудить Гэри. Его половина кровати пустовала. Он, должно быть, уже встал и сидит, поглощенный каким-нибудь своим последним проектом. Или созданием веб-сайта для Сефиры. «Заткнись», – мысленно велела она себе и соскользнула с кровати.
Однако, когда она спустилась по лестнице после быстрого душа, мужа нигде не было. Не сидел он за кухонным столом, правя свой последний проект сверхтонкой голубой ручкой – так он любил начинать свое утро; не сидел и за столом в своем кабинете, печатая исправления на клавиатуре компьютера под аккомпанемент бубнящего с верхней полки книжного шкафа транзисторного радиоприемника, настроенного на радиостанцию NPR; не был даже в гостиной перед телевизором или в кресле-качалке на крыльце – его любимые места отдыха в перерывах от работы. Ее не ждал горячий кофе. Вместо этого Лиза обнаружила на кофеварке стикер. «Привет, Богиня секса! – написал Гэри. – Полетел в „Данкин донатс“ за утренними пончиками. Вернусь в мгновение ока». Маленький желтый квадратик без указания времени. Свое сообщение он мог написать когда угодно – от десяти минут назад, когда услышал, как она, пошатываясь, отправилась в ванную комнату наверху, до часа или двух ранее, когда решил удивить ее свежим кофе и жареным кокосовым пончиком. Как бы там ни было, он не вернулся, и если она уйдет в ближайшие пять минут, то по дороге к миссис Сандерс еще успеет заскочить к «Стюарту» выпить кофе с яблочными оладушками. Она сдернула с кофеварки стикер и ручкой, которую всегда держала в переднем кармане джинсов, написала на обороте: «Привет, Бог секса! В 9:30 должна быть в Гарднере. Ждать не могу – прости! До вечера! С любовью, Л.». Оставив стикер на кухонном столе, она взяла сумочку и ключи и направилась к двери.
Лиза ждала, что Гэри позвонит ей в течение утра и скажет что-то вроде: «Прости, совсем забыл, что у тебя ранний прием», быть может, присовокупив: «Обслуживание в „Донатс“ было дерьмовым» и, возможно, «Ни за что не догадаешься, кого я встретил». Мобильный периодически звонил в течение дня, но то были звонки не от Гэри, и его голоса не было среди тех, кто оставлял сообщения на голосовой почте. Вместо этого она получила известия от каждой из восьми женщин, позвонивших ей за последние два дня, а также еще от четырех других – знакомых ее подруг. Первые две позвонили из-за задержки информирования. О предыдущем свидании Гэри с Сефирой им сообщили только сегодня утром, и они решили сразу же связаться с Лизой. Учитывая, что пространство между ее ног все еще оставалось приятно чувствительным после вчерашних утех, ей было достаточно легко повторить вчерашнее объяснение. Вести последующие разговоры оказалось сложнее. Поскольку уже второй день Гэри видели вместе с Сефирой.
Ее подруга Лиз позвонила, когда Лиза ехала с одной встречи на другую. Она включила громкую связь.
– Ну ты и стерва, – сказала Лиз.
– Не поняла? – спросила Лиза с усмешкой.
– Думала, мы подруги.
– Так и есть. О чем ты?
– О том, что понимаю, мы не так часто виделись с тех пор, как Брайан переехал ко мне, но, если честно, я была жутко занята. Да, знаю, это, наверное, выглядело так, будто я тебя отшила, но это не так, клянусь.
– Лиз, я… Можно попросить тебя притормозить? Пожалуйста, а?
– Да бог ты мой, я же была на твоей свадьбе. Я придумала вам дизайн приглашений на церемонию. Тебе не приходило в голову, что я заслуживаю того, чтобы знать… чтобы ты сказала мне это в глаза?
– Ничего не понимаю, – проговорила Лиза. – Ты напрочь сбила меня с толку. Понятия не имею, о чем ты.
– О Гэри, – ответила Лиз. – Гэри и этой… как ты сказала, ее зовут? Китира? Без разницы. Мне сегодня утром надо было в город за холстами. Я припарковалась на муниципальной стоянке, рядом с «Просперо». Как вышла из машины, сразу заметила парочку через несколько машин от меня. Целуются так, будто им по шестнадцать, а их гормоны вопят на все одиннадцать. Вот только тем двоим было не по шестнадцать. Примерно через миллисекунду думаю: «Ладно, приятно видеть, что кто-то в нашем возрасте проявляет немного страсти». Согласна? И тут я их узнала.
Лиза уже поняла, о чем говорит ей Лиз, тон голоса подруги, суть ее вопросов, обращающих кровь Лизы в лед. И ей не нужно было, чтобы Лиз продолжала, не так ли? Но все напоминало ситуацию, как если бы ей, героине сериала, звонят и сообщают, что ей изменяет муж и по сценарию следующая реплика была ее. Она спросила:
– Да о чем ты?
– Шутишь?
– Ты видела Гэри, – сказала Лиза. – С Сефирой.
– Да они прямо пожирали друг друга. Уверена, они намыливались в номер в отеле, потому что едва не… сделали это прямо там, на асфальте парковки.
– Ага.
– Короче, я… Как ты могла не сказать мне? Когда мы говорили с тобой в тот вечер, я ведь поверила тебе.
– Да.
– Я так… Меня аж затрясло всю.
– Прости.
Внезапно ей пришлось свернуть разговор. Она сказала Лиз, что обязательно поговорит с ней позже, мол, она уже подъехала к своему очередному клиенту, и отключилась прежде, чем та успела запротестовать. Ложь была белой. У нее оставались еще десять минут, прежде чем свернуть на подъездную дорожку к дому мистера Спанжена. Она потратила их на то, чтобы прислушаться к себе и оценить свою реакцию на новости от подруги. До разговора с Лиз прошли еще три звонка, ни один из которых не был столь ужасающим, однако все они подтверждали продолжающиеся встречи между мужем и его заказчицей. Они встретились за поздним завтраком в бистро на Мейн-стрит (Лиз как-то сказала ей, что именно туда нужно ходить воскресным утром, чтобы выяснить, кто вместе ушел из баров в субботу вечером), прошлись вдоль витрин на Мейн-стрит и, по-видимому, заглянули в отдел эротики в «Просперо». Лиз подробно описала одежду женщины в тот день: свободная белая блузка и брюки в обтяжку, материал которых, по словам Карен, выглядел как кожа то ли змеиная, то ли аллигатора – в общем, какой-то рептилии, и ковбойские сапоги. Большущие солнцезащитные очки. В порции выслушанных ею соображений о том, насколько могут быть близки Гэри и Сефира, прослеживалось единодушие, хотя, помня о ее предыдущем объяснении, подруги предваряли свои наблюдения словами: «Если бы ты не сказала мне, что ничего не происходит», и «хорошо, что я поговорила с тобой, потому что, не сделай я этого…», и «не будь я в курсе всех подробностей». Не сказать, что трио звонков подготовило ее к звонку Лиз – это не так, – скорее, первый звонок прозвучал как резкая невпопад нота, чей тревожный диссонанс повторили и усилили последующие звонки, вибрации этой обрывающейся ноты передавали сообщение, которое ей не удавалось расшифровать, пока Лиз не растолковала ей все. Лиз, однако, ухватилась за интерпретацию, которая, хотя и казалась разумной, все же могла быть поспешной. Да, Гэри целовал Сефиру. Отрицать это не было смысла. Как не было никаких свидетельств того, что первый шаг сделал он. Кто знает, может он просто шел, обернулся – и тут как тут она. И если Сефира аж вся искрит сексом, как свидетельствовали подруги Лизы, могла ли она винить мужа, если он ответил ей взаимностью?
Пожалуй, это стало для Лизы самым большим сюрпризом, – ее готовность, ее желание оправдать поведение Гэри, дать ему еще один шанс. Если бы спросили ее, например, этим утром, сидящую на постели, простыни которой были пропитаны запахом секса, сцены прошлой ночи прокручивались в памяти, как ее самый любимый фильм с рейтингом «Х» , она ответила бы прямо, что Гэри даже в голову бы не пришло что-то сделать с Сефирой, не говоря уже о том, чтобы прижиматься губами к ее рту. Я вас умоляю. Не изменилось бы ее настроение и после первого сообщения о том, что Гэри и Сефира обедали в бистро. Даже когда ее сотовый залился трелью в четвертый раз, после тех дополнительных описаний дальнейших действий Гэри и Сефиры – даже когда она нажимала на иконку ответа на дисплее телефона, – и допускала возможность влечения Гэри к Сефире, этой женщине, которую, наверное, окружало облако желания, она бы продолжала уверять: шансы на то, что это влечение перерастет в действие, были ничтожны и не стоили рассмотрения; пусть даже и с резкостью, которая выдала бы ее растущее беспокойство. Теперь же, когда она обладала доказательствами, прямо противоречащими такому утверждению, Лиза все еще не ощущала в себе готовности предположить худшее – худшее, несущее в себе угрозу гораздо большую, чем любой приватный танец.
Погребальный звон сообщений и разговоров в течение второй половины дня посеял в душе сомнения: ее колебания уже казались не столько благоразумной сдержанностью, сколько отчаянным отрицанием. Больше никто не предоставил столь компрометирующих улик, но упоминались два случая, когда Сефира висела на руке Гэри, и один – когда он обнимал ее за плечи, а также кто-то мельком видел, как эти двое ехали из города на восток в зеленом «субару» Гэри (в том же направлении, где расположены и все пять городских мотелей, не говоря уже о «Пике»). Хотя Лиза чувствовала, как эмоции на своих маленьких крылышках уже беспокойно мечутся в душе, ни боль, ни гнев не обрушились на нее к тому времени, когда она завершила работу с последним клиентом и отправилась домой. Напротив, она чувствовала, что сбита с толку как никогда, – будто каждый последующий звонок набрасывал еще одну завесу тайны на ситуацию: примерно как если бы вы перелистали учебник по углубленному математическому анализу; судя по тому, как он был написан, по расположению цифр и символов на странице, вы в целом знали, что это и для чего предназначено, но попробуйте объяснить это – с таким же успехом можно заняться дудлингом . В наших знаниях слишком много белых пятен, чтобы обладать хотя бы малой надеждой разобраться в этом. Лиза будто наяву слышала, как Дженис насмехается над ее наивностью, но даже представить не могла, что после прошлой ночи Гэри мог сегодня утром отправиться на встречу с другой. На ее взгляд, одно событие делало невозможным, исключало другое.
Однако если она надеялась на разъяснения мужа, ее ждало разочарование. Свернув на Фарбер, она увидела, что их подъездная дорожка пустует. Конечно, его машина в порядке. Конечно, она не собиралась обнаружить мужа в гостиной с объяснениями, которые примирили бы минувшую ночь с сегодняшним днем. И все равно Лиза, открыв входную дверь, крикнула:
– Я дома!
И, не услышав ответа, прошлась по комнатам, зовя:
– Гэри? Милый?
В ответ летело эхо ее звонкого голоса. Поиски завершились наверху, в спальне, и при виде кровати со скомканными и запятнанными простынями – абстрактная картина вчерашней страсти – безмерная печаль сгустилась прямо под сердцем и как тяжелый камень потянула вниз, на кровать. Боль, гнев, горе, закружившиеся было вокруг нее, были пойманы той печалью, заключены в ней, как и большинство ее мыслей. Она присела на краешек кровати, а воздух озарялся последними лучами солнца. Она сидела там, пока воздух угасал, становился серым и тусклым. Она сидела там, пока серое потемнело почти до черного, а комната вокруг нее потеряла форму и очертания. Она сидела с этим камнем в груди, вбиравшем в себя все, каждое шальное, заблудшее воспоминание, обрывки разговора, фрагмент образа. Гэри сказал: «Ах ты, развратная девчонка». Пальцы, измазанные кремом свадебного торта, когда она вытирала их о его губы. «Это на Фарбер-стрит, в центре». Валик, поднявшийся вверх по стене, оставил полосу белой краски. «Думаю, у него появились кое-какие новые представления о небесах». Его щеки порозовели.
Когда на кухне зазвонил домашний телефон, Лиза вскочила с кровати и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через две, а то и три ступени и едва не потеряв равновесие, когда влетела в кухню. Кровь стучала в ушах, она схватила трубку:
– Алло?
Она была настолько готова услышать Гэри, что на мгновение не могла взять в толк, что слышит в трубке. Низкий, вкрадчивый, легкий, как нежное дыхание в ухо, женский голос прошелестел:
– Алло? Гэри? Гэри дома?
И по этому сладкому, как мед на языке, приторному голосу, она поняла. Камень в ее груди раскололся с едва ли не слышимым треском. Лиза спросила:
– Кто это?
Пустая формальность, направление к развитию диалога.
– Значит, – ответила женщина, – дома его нет, верно?
– Его нет.
– И не было весь день, не так ли? Весь день и вс-с-с-ю ночь.
Кстати, который сейчас час? С того места, где она стояла, Лиза не могла разглядеть красные цифры на дисплее кофеварки.
– Кто его спрашивает? – повторила она. – Сефира?
Голос в трубке вздохнул:
– А, так вы знаете мое имя?
– Знаю, – ответила Лиза. – Наслышана о вас достаточно.
– От Гэри?
– Среди прочих.
– Понятно. Твой муженек не говорил мне, что стольким делится с тобой.
– Он у меня кладезь полезной информации.
– Значит ли это, что он рассказал тебе, как трахал меня едва не до потери сознания? И как потом, даже когда до крови ободрал кожу на члене, он нагнул меня еще разок?
Обломки под ее сердцем заскрежетали друг о друга. Во рту мгновенно пересохло, и она проговорила:
– Нет… Он забыл упомянуть о столь очаровательной подробности.
– Вот как? Хочешь, введу тебя в курс дела?
– Спасибо, нет. Похоже, «вводов» у вас было предостаточно.
Лиза услышала в трубке смех – патока бурлила в кастрюльке.
– А ты умная, – сказала Сефира. – Ты мне нравишься.
«Здорово, – подумала Лиза. – Теперь она пытается соблазнить и меня. Два по цене одного».
– Зачем я вообще с вами разговариваю?
– Затем, что твой муж не в состоянии вести машину. Приезжай, забери его.
– А оно мне надо?
– Ну, это не мне решать, дорогуша. Может, и не надо. Может, ты предпочла бы, чтобы он оставался там, где он сейчас.
– С тобой.
– Пока что.
– О? Так быстро наигрались?
– Вообще-то да. С Гэри было довольно забавно. То, что твой муженек делал со мной, – на самом деле ничто по сравнению с тем, что вытворяла с ним я, но он тот еще шалун , а меня это заводит. Тебя, уверена, тоже. Ну да ладно, у меня еще целый ряд встреч, где я должна появиться. Мужчины ждут, и все такое…
Осколки вдруг обратились в раскаленную лаву, Лиза сжала трубку с такой силой, что услышала скрип пластика.
– Почему бы тебе не дождаться меня, чтобы я надрала тебе задницу?
– Как мило. Измордуешь меня до полусмерти, а что потом? Давай сюда, закинешь мужа на плечо и укатишь в закат. Все прощено и забыто: мальчишки – что с них возьмешь?
– Может, я как-нибудь сама разберусь?
– Ах ты, бедняжечка. Хочешь, расскажу, как все будет? В следующий раз, когда вы с ним будете трахаться – ох, прости, заниматься любовью ,– тебе не удастся не думать о нем и обо мне, гадая: «Был ли он таким с ней? Так ли он хватал ее за задницу? Это она научила его так работать языком?» И ответом на все эти вопросы будет: да, да и да. И уже неважно, бросишь ли ты сейчас трубку и сделаешь все возможное, чтобы забыть, что вы когда-то были мужем и женой, или вы с Гэри каким-то чудесным образом помиритесь. Я всегда буду с вами в постели. Вам никогда от меня не избавиться.
– Кто вы? Зачем вы это делаете?
– Почему бы тебе не спросить у мужа? Это он меня домогался.
– Ложь!
– Спроси у Гэри.
– Он говорил мне, что вы обратились к нему по поводу дизайна вашего веб-сайта.
– Я? Зачем мне веб-сайт?
– Для вашего бизнеса. Кстати, что за бизнес такой? Хренотень типа Нью-эйдж, да? Таро, кристаллы, демонология?
– Верно, все это мне интересно, но я едва ли концентрируюсь на чем-то одном достаточно долго, чтобы организовывать бизнес. Со всей той ложью, что он тебе наплел, ты не можешь принять еще одну?
– Где вы?
– Ага, значит, все-таки приедешь за ним.
– Я этого не говорила. Просто хочу знать, где вы.
– Вайком-роуд, 1430. Это…
– Я знаю, где это.
– Вот и хорошо.
– Более того, полагаю, я буду там минут через пять.
– Даже так?
– А сколько, интересно, времени понадобится вам, чтобы собрать свое дерьмо и убраться оттуда?
Линия отключилась. Лиза бросилась к двери, по пути схватив сумочку со столика в прихожей.

V

Когда первый день за рулем близился к концу, на парковке гостиницы «Дэйз инн» на окраине Уотертауна зазвонил мобильный телефон Лизы. Номер незнакомый. Сефира звонит, чтобы поиздеваться? Она решила не отвечать: кто бы это ни был – если есть что сказать, пусть наговаривает на голосовую почту. Однако телефон упорно продолжал свою песню, и это было странно, поскольку место для голосовой почты она очищала, а даже если ящик и переполнился, звонивший должен получить предложение сделать попытку позже. Может, телефон глючит? Учитывая все случившееся с ней за последние пару дней, это не станет сюрпризом; во всяком случае, вполне в духе той огненной катастрофы, в которую превратилась ее жизнь. Не потрудившись снять телефон с фиксатора на приборной панели, она постучала кончиком пальца по экрану и сказала:
– Алло?
– Привет, это я, – ответил Гэри.
Из рейтинга возможных реакций на то, что услышит в трубке голос мужа, юмор Лиза поставила бы как можно ниже, если не в самый конец списка. И все же не смогла удержать поток грубого истерического смеха; давясь им, она проговорила:
– Да ты, мать твою, издеваешься.
Ответа не последовало.
– Чем занимаешься? – спросила она.
– Звоню тебе, чтобы сообщить информацию о Сефире.
Имя охладило ее веселье.
– Какую информацию? Как сделать минет, чтобы твой мужчина умолял повторить? Я читала эту статью в «Космо», благодарю.
– У меня очередной набор указаний для тебя.
– Не ври, – сказала она. – Указания мне даст по телефону мадам Сосострис.
– Она что сказала? – ответил Гэри. – Что позаботится о том, чтобы ты получала указания каждый день. Но не говорила, что выдавать их будет именно она. Потому что… Я на связи с Сефирой. Я знаю маршрут, по которому она следует. Мадам Сосострис говорит, что это законно.
– Это… – Лиза выдохнула. – Надеюсь, ты хоть сам понимаешь, насколько облажался?
– Да… Мне жаль.
– Как угодно, – она потянулась к бардачку, откинула крышку, нашла ручку и конверт письма от какой-то благотворительной организации, ищущей спонсора. – Так. В какую сторону направляется эта сучка?
Маршрут, подробно изложенный Гэри, вел ее обратно через Адирондак , на юг до Ньюбурга и затем на запад через Пенсильванию до Питтсбурга. Когда он сказал:
– Вот и все. Насколько я понимаю.
Лиза ответила:
– Ты уверен? Я сегодня весь день убила, чтобы добраться до этих мест, а теперь ты говоришь, надо развернуться и катить назад тем же путем.
– Уверен.
– Как, по-твоему, я могу тебе доверять? Откуда мне знать, что это не план, который состряпали вы с Сефирой?
– Можешь доверять моему стремлению к самосохранению.
– Похоже, твое стремление и втянуло нас в эту заваруху, – отрезала Лиза и, прежде чем Гэри успел ответить, дала отбой.
Он позвонил на следующий день, когда она мчалась к Питтсбургу.
– Еще еду, – ответила она. – Перезвони через час.
– Не могу, – сказал Гэри.
– В смысле, «не могу»?
– Здесь связь раз в сутки, – пояснил он. – А потом глухо еще на двадцать четыре часа. Фишка такая, типа «звезды сошлись». Если звонок прервется, то все.
– Ты серьезно?
– По словам мадам Сосострис, это работает именно так.
– Повиси немного. – Впереди показалась зона отдыха. Лиза съехала с автострады и остановилась на парковке возле туалетов. Она дернула ручной тормоз, но двигатель глушить не стала. Листок с дневными указаниями лежал на пассажирском сиденье вместе с ручкой, которой она их записывала. – Секундочку. – Она потянулась к плафону освещения, включила его и поморщилась, когда свет заполнил салон. Затем взяла конверт, прислонила его к рулю и взяла ручку. – Слушаю.
Дороги, которые перечислял Гэри, были местными – сеть узких трасс, ведущих через горы Западной Вирджинии в восточный Кентукки.
– Многие из них здорово петляют, – уточнил он. – Так что будь осторожна.
– Угу, – буркнула Лиза, записывая последние его указания.
Наступила пауза, затем Гэри спросил:
– Все записала? Может, мне повторить что-нибудь?
– Не нужно.
– Хорошо, – сказал он. – Что ж, ладно… На этом, наверное, все.
– Все так все. – Она положила конверт и ручку на пассажирское сиденье, выключила салонную лампу.
– Если тебе больше нечего сказать…
– Например?
– Ну, не знаю. Как ты держишься?
– Да у меня с глазами что-то не так.
– Что значит «не так»?
Внезапно накатило раздражение.
– Не заморачивайся, – сказала она и дала отбой.
Гэри поинтересовался состоянием ее глаз на следующий вечер. Лизе отчасти польстила его озабоченность, она даже почувствовала искушение подробно описать изменения, происходящие под роговицей ее глаз. Какое это было бы облегчение поговорить с ним. Каких-то несколько дней назад они сидели вдвоем за кухонным столом перед открытыми коробочками с любимыми китайскими блюдами навынос и обсуждали окончательные поправки к оценке ущерба для страховой компании, которой она выставила счет. Это было одно из тех занятий, что больше всего нравились ей в браке, – разговор с человеком, который знает тебя лучше, чем кто-либо другой, лучше тех, кого хорошо знали вы оба, места, где вы бывали вместе, опыт, которым вы делились, – все это образует своего рода условные знаки, символику, уникальную для ваших отношений. «И каким образом вписывается сюда эта гребаная Сефира?» Она услышала вопрос в голосе сестры. Какое бы побуждение довериться Гэри ни проснулось в ее душе, – оно угасло. Лиза вновь проигнорировала его вопрос и оборвала разговор.
Гэри звонил еще два раза и всякий раз был краток, перечислял дороги, по которым ей надлежало ехать, и сразу вешал трубку – до того, как это успевала сделать она. Когда Лиза поняла, что он расстроен из-за нее, смесь веселья и злости растянула ее губы в ухмылке, которая время от времени возвращалась к ней на протяжении всей поездки вверх и вниз по холмистым равнинам Иллинойса и через Миссисипи по влажным улицам Сент-Луиса. Одним из талантов Гэри была способность всегда переворачивать любую ситуацию, в которой он бывал виноват, против своего обвинителя, используя разновидность риторического джиу-джитсу, которое он освоил, будучи средним ребенком из пяти братьев и сестер в большой семье ирландских католиков. Обычно он добивался этого, переходя в наступление, жалуясь на то, как с ним обращаются, или же находя обвинение, которое можно было бы бросить в ответ на любую жалобу Лизы на него. Однако иногда он выбирал молчание – тщательно продуманное, длительное, театральное молчание, сохраняя его до тех пор, пока Лиза не сломается и отчасти не извинится за то, что вообще обвинила его в чем-либо. Это бесило, но случалось достаточно редко, чтобы приносить ей беспокойство. Даже если бы она была склонна потакать ему, чего Лиза абсолютно не желала, она слишком устала, чтобы делать это. Найти мотель в Сент-Луисе казалось невероятно сложной задачей. Она обнаружила «Макдональдс», заехала в темный угол его парковки, подальше от места, где тучи насекомых роились у высоких галогеновых фонарей, заглушила двигатель и откинула сиденье до упора.
Почти сразу стал одолевать сон. Лиза закрыла глаза. «Ты же знаешь, Гэри может позвонить в любую минуту, прямо сейчас», – подумала она, но уверенности оказалось недостаточно, чтобы остановить падение в бессознательное оцепенение, смыкающееся вокруг нее подобно черной воде. Это был момент «растворения», когда она почувствовала, как все – ее страхи, гнев, боль, самое «я», связывавшее их воедино, – рассеивается, тает, и это чувство показалось восхитительным.
Откуда-то издалека прилетела трель звонка. Лиза разлепила глаза и в конце долгого черного туннеля увидела телефон на подставке. Она попыталась поднять правую руку, но та была вялой и казалась налитой свинцом.
С пассажирского сиденья раздался голос:
– Не беспокойся, я возьму.
Рука с длинными пальцами и длинными ногтями скользнула в поле зрения и коснулась экрана.
Гэри проговорил:
– Извини, что так поздно…
Его прервал голос.
– Это я, Гэри, – произнес голос. – Пошел к черту! – Рука нажала на кнопку, обрывая звонок.
Лиза попыталась что-то сказать, но язык не повиновался. «Сефира», – подумала она.
– Совершенно верно, – откликнулся голос. – Я пришла взглянуть на тебя.
«А как?..»
– Гэри на связи со мной. Как и с тобой. Следовательно, связаны и мы с тобой. Простая математика. Ну, вообще-то не такая уж и простая. И не сказать, чтобы математика. Но штука захватывающая. Знаешь ли ты, что значит для него переспать с тобой после того, как он вкусил удовольствия, которые могла предложить ему я? Это признак или большой любви, или лютой ненависти.
«Или непреодолимой похотливости».
Прозвучавший в ответ смех был похож на расплавленный мед, льющийся на ломоть теплого хлеба. Вопреки себе и несмотря ни на что, Лиза нашла его одним из самых сексуальных звуков, которые когда-либо слышала.
– И это тоже. Я почти уверена, что твой муженек не испытывает к тебе ненависти, объяснением чему может быть только любовь. В сочетании с толчками его премилого члена.
Лиза напряглась, чтобы повернуть голову, но не смогла.
– Даже не пытайся, – сказала Сефира. – Ты в моей власти, и все такое.
«Зачем ты здесь?»
– Я же сказала: заскочила на секундочку, чтобы повидаться с тобой. Во плоти, так сказать.
«Зачем?»
– Затем, что ты для меня – нечто новенькое. Ты должна понять: я занимаюсь этим уже очень и очень долгое время. Не стану утомлять тебя историей своего происхождения, честно говоря, я многого из этого не помню. Я видела пирамиды в Гизе, когда они еще стояли новенькими: облицованные плитами из белого известняка, они сверкали на солнце. Пробиралась через несметное количество плавающих утопленников после того, как море поднялось и погубило уйму народу. Я слышала скрип весел и плеск воды, когда ахейцы плыли к Трое.
– Ну, ты поняла: я всегда была и буду рядом. За это время большинство мужчин, что приходили ко мне, со мной и остались. А под большинством я подразумеваю девяносто девять процентов. Даже больше: я имею в виду девяносто девять целых, девяносто девять сотых… Девяносто девять целых, девятьсот девяносто девять тысячных. Разумеется, учитывая, сколько лет я следую своему плану, это, тем не менее, означает, что несколько десятков не поддались мне сразу. Некоторые убили себя. Некоторые пытались убить меня – весьма опрометчиво с их стороны. Некоторые бежали к своим женам или любовницам, чем искренне восхитили меня. Непонятно лишь, зачем возвращаться к ним, если они в первую очередь искали меня? Ну, а кроме шуток, нет такой похоти, которую я не могла бы удовлетворить. Познать меня – узнать, что нет мне равных.
– Тем не менее, они поднялись с постели, которую делили со мной, и ушли, оставив в качестве объяснений ненависть и любовь. Мне понятна ненависть – желание не просто воткнуть нож, а, выкручивая запястье, рассечь лезвием внутренности, вывалить их, исходящие паром, в грязь. Там, откуда я родом, эти эмоции лежат в основе… всего и вся. А вот в любви я уверена меньше. Порой спрашиваю себя: не питаю ли я это чувство к ним – к мужчинам, которые меня домогаются? Не так, как ты любишь Гэри, а так, как любит оленя охотник, в сердце которого пускает стрелу. Знаю, ты скажешь, что это не одно и то же. И возможно, ты права. Хотя вполне можешь понять, как это способно заинтриговать меня, – этот порыв, или привычка, или… как ни назови, – что позволяет даже небольшому количеству моих партнеров уходить от меня. Точнее, пытаться уйти, так как в итоге я всегда возвращаю их себе. Женщины, ради которых они, как сами думали, оставляют меня, – ни одна из них не прожила долго после того, как я возвращала любовников себе во второй и последний раз. Некоторые, осознав то, что осталось от их возлюбленных, доводят себя до безумия, до самоубийства. Некоторым больше не суждено видеть своих мужчин прежними – вскоре они начинают довольствоваться тем, что им досталось после меня. Я понаблюдала за теми женщинами, а кое-кому даже открылась. После знакомства со мной одна шагнула со скалы. Другая рванулась бежать в поле, где ее забодал бык.
– Из этого ничтожно малого числа, однако, ни одна не угрожала мне насилием, не говоря уже о том, чтобы броситься за мной в погоню. Исходя из опыта, скажу, ты беспрецедентна. И вряд ли ты в состоянии представить себе, насколько это волнующе. Такой образ жизни… возможно, я назвала бы его серией бесконечных партий в шахматы, но он больше похож на шашки, а иногда и на крестики-нолики. Без разницы, что каждое соблазнение – это шахматная партия с выдающимся соперником, игра та же, доска та же, с тем же количеством клеток, с той же расстановкой фигур, каждой из которых предписаны конкретные ходы. Ты можешь возразить, что существуют сотни тысяч возможных комбинаций ходов, что дьявол кроется в деталях, но каким бы верным ни казался такой аргумент, он теряет силу по прошествии первых двух тысячелетий. Хочешь знать, на что похожи вечные муки? Это повторение, выполнение одних и тех же действий вновь и вновь, снова и снова.
«Возможно, Гэри захочется поговорить с тобой об этом».
Смех в ответ.
– Ох, дорогуша, да Гэри еще даже и не начинал по-настоящему страдать. Вот вернусь домой и… В общем, как бы там ни было, я хочу подчеркнуть, что ты нарушила то, что стало для меня излишне привычной рутиной, и это изумительно. Если тебе удастся догнать меня, что в принципе возможно, – берегись. Понятия не имею, сможешь ли ты пережить все происходящее с тобой, хотя было бы жаль, если нет, но все же я надеюсь, что это произойдет. Ты заслуживаешь этого в качестве награды за свои труды. И я признаю, предвкушение боли, которую причинит тебе перспектива умереть от руки того, за кем ты гналась так далеко, так долго, так безуспешно, – заставляет меня трепетать. Такое эмоциональное возбуждение мне в новинку, и я жду не дождусь его.
«Я убью тебя», – подумала Лиза и впервые с тех пор, как получила от мадам Сосострис мясницкий нож, почувствовала абсолютную уверенность в том, что она это сделает, почувствовала, что слова Сефиры будто раскрыли в ней некий расшатанный нерв, смахнули почву, обнажив скальный утес, иззубренный и неумолимый.
– Вот это характер!
Лиза сжала правый кулак и с такой силой ударила по пассажирскому сиденью, что оно содрогнулось. Из-за спины раздался голос Сефиры:
– Весьма впечатляюще.
Зрение Лизы вдруг прояснилось. Она резко развернулась, чтобы взглянуть в лицо Сефиры, однако заднее сиденье пустовало.
– Я убью тебя, – проговорила Лиза, голос был громким, хриплым. – Твою мать, я убью тебя, нахрен!
Ответа не последовало. Сефира исчезла. Блокнот на пассажирском сиденье, в который Лиза записывала указания Гэри с тех пор, как на конверте не хватило места, был открыт на новой странице, испещренной ее почерком. Она поднесла его к глазам, прочла перечень новой череды дорог. Еще одна хитрость Сефиры? Если она в состоянии сделать то, что только что сделала, то оставить ложный след больших усилий ей не составит. Однако маршрут вел на запад, в Канзас, затем поворачивал на северо-запад, в Колорадо, что казалось в общем-то логичным.
«Стало быть, мы с тобой связаны».
– Похоже, так и есть, – произнесла вслух Лиза.
Несмотря на заверения Гэри в том, что позвонить он не может, она почти ожидала, что он позвонит еще раз, тем более, что он слышал голос Сефиры. Он не позвонил. Когда следующим вечером она ответила на телефонный звонок, Гэри уже не торопясь разговаривал с ней, спрашивал, все ли с ней в порядке, напоминая, что может общаться с ней только раз в день, повторяя, как он сожалеет об этом, обо всем этом, снова интересовался, все ли в порядке. Она дождалась, когда иссякнет поток вопросов и оправданий, и ответила:
– Я в порядке.
– Слава богу, – сказал Гэри. – А она действительно сидела с тобой в машине?
– Типа того.
– То есть?
– Все было как-то странно. Я слышала ее голос, я видела ее руку, отключившую телефон, когда ты позвонил. Ты тоже слышал ее.
– Да, слышал.
– Но когда я повернулась ударить ее – ее там не было.
– Ты… Что ей было надо?
– Заморочить мне голову. Сообщить, сколько ей лет, как восхищена тем, что я гоняюсь за ней, потому что это так отличается от ее однообразной рутины, но она все равно меня одолеет. Ах да, сказала, что у тебя впереди еще много страданий.
– О, господи. Ты сказала, что попыталась ударить ее.
– Попыталась.
– И ты уверена, что с тобой все в порядке?
В голове Лизы стремительно пронеслись события того дня, когда в глазах появилась резь, будто кто-то насыпал в них песок. Однако она предпочла ответить:
– Да в порядке я. Просто устала. Скажи, куда ехать завтра?
Закончив диктовать перечень дорог, Гэри спросил:
– Так с тобой правда все хорошо? Честно?
– Ты же понимаешь, что план состоит в том, чтобы я противостояла Сефире.
– Это… Если с тобой что случится…
– Тогда ты окажешься в полной заднице в принципиально новом ключе, не так ли?
Лизу охватило раздражение, и, прежде чем он успел ответить, повесила трубку.
Когда Гэри позвонил в следующий раз, голос его звучал подавленно, с нотками раскаяния. Рот Лизы все еще горел от охватившего его инферно, и она свела к минимуму ответы на его вопросы о том, как провела день, как она держится, контактировала ли она с Сефирой. Наконец он спросил:
– В чем дело? Почему ты ничего не рассказываешь?
– Потому что больно, – ответила она. – Больно говорить. У меня с зубами черт-те что, придурок. Теперь давай свои треклятые указания, чтобы я поскорее перестала болтать.
Гэри пристыженно умолк. Чуть погодя сказал:
– Извини, пожалуйста. Я просто не догадывался… твой рот…
Беспокойство, от которого его голос понизился, неожиданно заставило ее глаза увлажниться.
– Да все нормально, – сказала она и разорвала связь. С губ капала кровь, она вытерла их тыльной стороной ладони.
Лиза, никогда не любившая высоту, была не в восторге от маршрута следующего дня, который вел ее из Денвера в Эстес Парк, а оттуда вверх в Скалистые горы и далее через них. Никаких автомагистралей – обычное двухполосное шоссе. По мере того, как дорога взбиралась в горы, слева ее окаймляли сначала голубые ели и пихты, а также сильно заросшие нетронутые луга, их сменил крутой склон, усеянный валунами, затем – словно вырубленные скальные склоны. Справа же ели и сосны чередовались со все более высоким обрывом, каменная парапетная стена вдоль которого казалась недостаточно высокой и прочной, чтобы предотвратить падение автомобиля в пропасть. Напротив той горы, вдоль склона которой Лиза вела машину – она не была уверена, насколько далеко, – вздымалась другая гора, долгий склон которой был изранен бороздами мощного камнепада, упокоившегося у ее подошвы; громада горы едва заметно уменьшалась по мере удаления от нее, а заостренная вершина напоминала гребень исполинского зверя, за который цеплялось, будто мантия, само небо.
В довершение ко всем бедам, Лиза застряла в узком потоке едва ползущего транспорта: движение задерживалось из-за бежевого автодома, катившего в восьми машинах впереди. Несомненно, горный пейзаж завораживал, но когда дом на колесах скрылся за поворотом, уводящим дорогу влево, открылась потрясающая панорама: казалось, что маршрут ведет Лизу прямиком в пустое небо. Да, оптическая иллюзия, но настолько убедительная, что у нее вспотели ладони. За пару сотен футов до поворота условная обочина дороги огибала невозможную, казалось бы, в таком месте зону отдыха, стоянка которой была забита машинами тех, кто остановился сфотографировать пейзаж. У Лизы тоже мелькнула мысль, не передохнуть ли здесь, но все же она решила этого не делать. Не то чтобы она не могла повернуть назад: «что нельзя вылечить, нужно вытерпеть»; «чем раньше война, тем скорее мир» – выбери свой бессмысленный афоризм. Изо всех сил она старалась не отрывать взгляд от идущей перед ней машины и не смотреть на катящееся в сторону небо над головой, синева его была такой глубокой, что казалось, будто видно, как сверху на эту синеву давит непроглядная чернота. Лиза вела «хонду» как можно ближе к осевой, в пугающей близости от встречного транспорта. Мимо промчался огромный пикап, воздушный поток от него толкнул ее машину, и Лиза с трудом подавила желание принять правее, ближе к кажущемуся таким ненадежным защитному барьеру и пустоте за ним, потому что на мгновение в голове мелькнула уверенность, что она превысит скорость, не уберет ногу с педали газа и, пробив каменный барьер, рухнет в эту пустоту. Почему не включен CD-плеер? Даже незначительное отвлечение на музыку помогло бы ослабить страх, холодными пальцами сжимавший горло. Будь на руле машины кнопки управления аудиосистемой, ей не пришлось бы убирать с него правую руку, чтобы наполнить салон голосом Долли: задача в данный момент невыполнимая, труд, за который не взялся бы и Геркулес. По ту сторону барьера, головокружительно далеко внизу, чашу долины заполнял густой лес.
Сейчас дорога шла по вершине хребта, вдоль нее потянулись низкорослые ели, похожие на рождественские, и от их вида Лизе как будто становилось чуточку легче. Могла ли она когда-нибудь вообразить, что будет так радоваться придорожным деревьям? Но даже ничтожное ощущение укрытия, которое навевали вечнозеленые растения, оставляло ее, когда поток транспорта останавливался на безлесных склонах, где слева ярко зеленела местность, переходящая в очередную долину, за которой громоздились высокие горы. Лиза проехала мимо смотровой площадки, на этот раз слева, парковочные места которой были заполнены. За ней по обе стороны дороги стояла пара открытых металлических ворот в виде длинных перевернутых треугольников. «На случай снегопада, – подумала она. – Дорогу перекроют при наступлении опасной ситуации». Вокруг в долинах расстилались изумрудные поля. Вдалеке пасся лось. Дорога шла под уклон через следующие одна за другой выемки в скальной стене, мимо каменной лачуги, назначения которой Лизе не удалось определить. Местность слева резко понижалась к впадине, поросшей темно-зеленым лесом. Справа земля тоже резко обрывалась – машина ползла по хребту горы, как блоха по спине лошади. Впереди дорога уходила вверх и переваливала через склон следующей вершины. Пара машин перед Лизой решили остановиться на последней смотровой площадке, но бежевый дом на колесах явно намеревался сохранять свою позицию во главе вереницы в течение оставшегося Лизе времени на этой дороге. Конечно же, для его водителя и пассажиров должен быть более быстрый способ добраться до места назначения. Раз уж они выбрали этот маршрут, чтобы насладиться пейзажем, то разве не следовало бы им воспользоваться одной из многочисленных зон отдыха, которые проезжали? По неким собственным соображениям огромный ящик катил вперед, удерживая позади себя хвост из машин на стабильно медленной скорости и превращая то, что и без того выходило долгой поездкой, в упражнение на выносливость. Когда же наконец дорога спустилась с высокогорья и справа показался нужный Лизе поворот, она вошла в него на такой скорости, что завизжали покрышки. Дорога петляла меж крутых стен каньонов, пересекала стремительные ручьи, бежала через плотно примыкавшие друг к другу поля, за которыми маячили вдали одинокие горы. При других, более благоприятных обстоятельствах, она могла бы восхищаться чем-то из окружающего, а возможно, и всем сразу. Только не сейчас – сейчас ей больше всего хотелось слышать рев мотора и гул колес; рычаг переключателя скоростей вибрировал под ее ладонью, охвативший ее страх выгорал, оставаясь позади, как шлейф густого маслянисто-черного дыма.
Когда той ночью в номере отеля «Холидэй инн» в Ларами зазвонил телефон, Лиза отмокала в такой горячей ванне, какую только могла выдержать. Мобильник стоял прислоненный к крышке унитаза в пределах досягаемости; она высунулась из ванны и ответила.
После небольшой паузы Гэри спросил:
– Это я. Как ты, в порядке?
Если медленно и осторожно, то говорить она могла:
– В порядке.
– Ох, слава богу, – он будто с трудом выговаривал слова. – Я уж было подумал… не знаю, что я подумал, но, наверное, ничего хорошего. Как твой рот? Ты говорила, с ним что-то не так.
– Что-то не так. – Она скользнула обратно в горячую воду.
– А что не так-то? Скажи.
– Зубы. Мои зубы, они… Я… меняюсь. С глазами тоже что-то происходит.
– Меняешься? Что ты имеешь в виду? Как меняешься? Что именно происходит?
– Мне кажется, я становлюсь все больше похожей на Сефиру, – она рассмеялась невесело. – Худшее ЗППП  на свете.
– Я не… В смысле, я не знал… Я никогда не имел в виду…
– Послушай… Не надо.
– Я никогда не хотел причинить тебе боль. Это, конечно, звучит… сам понимаю, как это звучит. Но я люблю тебя, Лиза. Ты должна поверить, никогда бы я не сделал ничего, что могло бы причинить тебе боль.
На этот раз в первых же сорвавшихся с ее губ словах не было ни сарказма, ни горечи.
– Хотелось бы мне в это верить. Такой вот отстой.
– Согласен.
– Дело в том, что я все время спрашиваю себя: «Если он не любил тебя, то чем вы двое занимались последние восемь с половиной лет?» Не могло же все это быть ложью, нет? Я о том, что вряд ли ты женился на мне ради моих денег. Но если я права и ты меня любишь, как мне объяснить Сефиру? Не свалилась же она с неба и сама вот так просто взяла и совратила тебя. Ты ведь искал ее. Так каков же ответ, Гэри? Как оба этих факта могут быть правдой?
– Правда такова: то, что у меня с тобой, – реально. Сефира же была ошибкой.
– Это адская ошибка.
– Даже спорить не стану. Я чудовищно облажался.
– Но почему? Что такого было в нас – во мне, – что заставило тебя искать кого-то другого? И мне невыносимо противно спрашивать об этом. Меня возмущает необходимость сомневаться в себе, сомневаться в том, что, как я думала, у нас с тобой было.
– Даже не знаю, – сказал Гэри. – Разве ты… то есть, разве тебе не было любопытно узнать, что именно там было? Я не о знакомстве в Интернете, я говорю о…
– Порнографии.
– Да. И нет. Не о профессиональных штучках. Хотя, возможно, отчасти… Среди прочего другого. Уверена, что хочешь это услышать?
Она хотела – во всех подробностях:
– Да.
– Понимаешь, я хотел посмотреть, чисто из интереса. Это было в Сети. Я решил, что так безопаснее. Я только смотрел, никакого физического контакта. Время от времени я приходил к выводу, что достаточно, я чувствовал, что надо остановиться, и очищал историю браузера, и держался подальше от этих разделов Интернета пару недель, месяц. Однако неизбежно возвращался туда, куда заходил прежде. Так я наткнулся на страницу Сефиры. На самом деле другой сайт вывел меня к ней. Я искал «запретные желания». Результаты поиска привели меня на страницу под названием blackguide.com. Мне показалось, это для тех, кто интересуется оккультизмом. Дизайн сайта странный: мелкий-мелкий красный шрифт на черном фоне с изображениями смеющихся черепов и шипящих змей. Явно любительский, но какой-то… зловещий, что ли. В самом низу страницы ссылка: «Исполни свои самые смелые фантазии с Сефирой». Я кликнул по ней, открылось окно – белый экран с мигающим по центру курсором. Если бы не курсор, я бы решил, что ссылка мертвая. Хотел уже закрыть окно, но все же решил напечатать: «Привет» и взглянуть, что произойдет. Буквально сразу же последовал ответ: «Здравствуйте». Не самый оригинальный, но его было достаточно, чтобы побудить меня продолжить. Я напечатал: «Кто это?».
– Сефира. А вы кто?
– Гэри, – напечатал я.
– И зачем вы здесь?
– Так, осматриваюсь, – написал я, что было полной чушью, потому что я уже увидел все, что вообще можно было на этом сайте увидеть.
– А что вы ищете? – спросила страница.
– А что вы можете предложить? – напечатал я, начиная подозревать, что общаюсь с каким-нибудь чат-ботом. Когда вопрос повторился, мое подозрение усилилось. Я почувствовал, что раздражен больше, чем, наверное, следовало бы. С такой подставой мне уже приходилось сталкиваться. Я напечатал: «Горячий разговорчик», что, как я был уверен, вынудило бы бота к переходу на следующую страницу. Но – нет, меня спросили третий раз: «Что вы ищете?».
В общем, я ему сообщил, что именно. Напечатал ему все сексуальные фантазии, какие только мог придумать, от «Я хочу посмотреть в зеркале, как занимаюсь сексом» до «Я хочу сделать это в костюмах Бэтмена и Бэтменши». Все поисковые запросы, которые я когда-либо вводил, со свистом вылетали из-под моих пальцев. Я опасался, что исчерпаю лимит символов в сообщении, но бот позволил мне продолжать. Ответа я не ждал. Короче, вел себя как придурок. Однако это сработало. После того, как я нажал «enter», наступила пауза, и я успел поздравить себя с тем, что одолел бота, и тут вижу ответ:
– Боже, это ужасно много. С чего именно вы бы хотели начать?
Тут до меня дошло, что на другом конце человек. Если я был честен с самим собой, когда сказал, что заходил на эти сайты только посмотреть, что именно они предлагают, то это был момент для меня, чтобы закрыть ноутбук. Я этого не сделал. Прошло совсем немного времени, как я высвободил свой член и мастурбировал на ее ответы. Хочу тебе сказать, что после этого меня мучило чувство вины, и я осознал, что перешел черту, ступив на очень опасную территорию, но то, что я больше всего чувствовал, можно назвать своего рода радостным возбуждением. Это… знаешь, как будто я наконец-то сделал это – испытал то самое «запретное».
– Ну ты же понимаешь, – сказала Лиза, – многие мастурбируют в онлайн-чате. Это можно назвать и безвкусицей, но вряд ли – высшим прегрешением.
– Да, понимаю и думаю, это что-то говорит о том, насколько я был лишен воображения. По- мнишь, когда мы только начали заниматься сексом, я обычно принимал душ сразу, как мы заканчивали?
– Помню, – ответила Лиза. – А я тебя за это дразнила.
– Ну, да, и говорила: «Я что, тебя испачкала ?»
– А ты отвечал: «Не очень». Никогда тебе не верила. А сейчас думаю, надо было.
Гэри помолчал немного.
– Честно говоря, мне следовало верить в то, что я говорил. Или воспринимать это всерьез, признаться в этом себе, поговорить с тобой об этом. Теперь же мне кажется абсурдным, что я этого не делал. Мне было так неловко… я смущался и стыдился своих желаний.
– Я этого не понимаю, – сказала Лиза. – Это же был секс, и в нем не было ничего такого, из-за чего можно было стесняться. И с тобой была я. Ты считаешь, было что-то, чего ты не мог мне сказать?
– Да, я так считаю, – сказал Гэри. – Это как если бы у тебя было представление обо мне – или я думал, что оно у тебя было, или хотел, чтобы оно у тебя было, – и вот, я боялся поставить его под угрозу.
– Зря боялся.
– Наверное, зря. На данный момент все звучит малость нереально, да?
– Заканчивай уже свою историю.
– Да больше рассказывать особо и нечего. Еще недели две я общался с Сефирой в чате. И все это время ждал, когда же она спросит номер кредитной карты, что, как я поклялся себе, станет красной чертой, сигналом к разрыву контакта. Она не спросила. Вместо этого сообщила, что через несколько дней будет проездом в Гугеноте, и поинтересовалась, не хочу ли я встретиться за чашечкой кофе. Я ответил: да. Хотелось бы тебе сказать, что я колебался, но это не так. Ох, спроси кто меня, я бы ответил, что приглашение на кофе не подразумевает секс, но я бы солгал и спросившему, и себе. Меня больше беспокоило то, что наша встреча ни к чему не приведет. Знаешь, были мгновения, когда мне казалось, будто вижу себя со стороны, и тогда я начинал паниковать и думал: «Что ты творишь? Остановись!» И продолжал делать то, что делал. Например, снимал деньги в банкомате на случай, если понадобится номер в отеле. (Кредитной картой пользоваться, оставляя электронный след, не хотел, а места, куда мы собирались поехать, были не слишком дорогими.) Пару раз даже начинало мутить от всех моих размышлений. «А как, по-твоему, чем все это обернется?» – спрашивал я себя. И не то чтобы мне было все по барабану, нет. Правильнее было бы сказать, что я привел что-то в движение, а остановить уже не мог. Я словно стоял на карнизе, сделал шаг, и вот равновесие потеряно, и вторая нога вот-вот последует за первой.
– Упреждая тебя, скажу: я пыталась найти разумное объяснение тому, что принимала за факт, на самом деле являвшийся выбором.
– Ну, как бы там ни было, мы с Сефирой встретились у «Пита». Она уже сидела и ждала меня. Когда я сел в кабинку напротив нее, моей первой мыслью было: «Да она просто уродина». Я сейчас не об абстрактном, моралистическом суждении. Я имею в виду физическую реакцию, отвращение. Как будто я сквозь ее защитный камуфляж видел то, чем она являлась. Была, кажется, секунда, когда я мог развернуться и уйти, и я едва не сделал так. Однако к этому моменту я твердо решил остаться хотя бы на чашку кофе. А свою реакцию списал на нервы. Настоящее отвращение я испытал позже, после того, как мы уехали от «Пита» в номер «Парк-отеля» на Девятой Западной. Через пять минут разговора с Сефирой антипатия обернулась влечением. Но какой бы отталкивающей она мне ни казалась, в тот момент я хотел ее больше, чем какую-либо женщину в своей жизни, – Гэри замялся. – Прости…
– Да все понятно. Просто ты хотел ее трахнуть, и ты это сделал. Многократно.
– Да, – сказал Гэри. – Когда я… был с Сефирой, я чувствовал себя фантастически, раскрепощенно. Но в ту минуту, когда я высадил ее в Гугеноте и поехал домой, меня охватило такое раскаяние, что я чудом не врезался в ближайшее дерево. Было такое впечатление, будто я весь день провел в пьяном угаре и протрезвел в одно мгновение. Меня замутило и чуть не вывернуло наизнанку. Единственное, о чем я мог думать: «Что ты наделал?!» Я пытался убедить себя, что это ничем не отличалось от того приват-танца на коленях в «Пике», разница лишь в степени, но не в сути, но как бы мне ни хотелось, чтобы так оно и было, в душе я понимал, что чушь это собачья. И не знал, что мне делать. Думал, может, рассказать тебе сразу же, признаться во всем, едва ты переступишь порог, но… струсил. Я был уверен: все, что я сотворил, написано у меня на лице. Однако за ужином, когда ты спросила меня о Сефире, я без особого труда солгал, а ты без вопросов приняла мое объяснение.
– Потому что я доверяла тебе.
– Я знаю… Я знал это и был уверен, что с Сефирой покончено. Я совершил ужасную ошибку, но думал, если ее не повторю, возможно, все у нас останется по-прежнему хорошо.
– Да, только ты повторил ее.
– На следующее утро я запаниковал. Мне пришло в голову, что если я дам Сефире отставку, она найдет способ связаться с тобой и раскрыть то, что сам я намеревался сохранить в тайне. Мы договорились встретиться в «Старбаксе». Думал, поговорю с ней, объясню, что вчера все было классно, но продолжать я не намерен и ни к чему большему не готов. Буду честным, даже несмотря на все мои тревоги, некая малая частичка во мне хотела снова увидеть Сефиру, надеялась, что я преодолею свои тревоги и мы сможем провести еще один день вместе.
– Воздержусь от ежу понятной шутки по поводу твоей «малой частички».
К ее удивлению Гэри рассмеялся:
– Да, я сам пошел по этой дорожке.
– Вернее, поскакал во весь опор, – как ни странно, она улыбнулась. – Продолжай. Ты и твоя малая частичка встретились с Сефирой в «Старбаксе».
– Она уже ждала меня. Народу было полно, я обратил на это внимание, а днем раньше – нет. Наверное, потому, что в первый день пытался выпутаться из ситуации, в которую необдуманно бросился. Сефира держалась приветливо, но сдержанно, едва ли не официально. Учитывая наши недавние… занятия, в ее манере поведения мне виделось странное. С трудом верилось, что она тоже могла передумать, но именно такое впечатление она и производила. Я немного растерялся, как вести себя дальше. Когда мы пили кофе, она сказала мне, что у нее такое ощущение, будто я остался не слишком доволен нашим совместным времяпрепровождением. Я не понял, с чего она это взяла, потому что, насколько помню, мне все понравилось, я был очень… признателен ей. Нет, сказала Сефира, она потерпела неудачу. Обычно ее любовники оставались с ней до тех пор, пока не уходила она сама. Сейчас оставил ее я, значит, чего-то не хватало. Ни в чем не было недостатка, возразил я, все было просто потрясающе. Она сбила меня с толку. Когда я платил за номер в мотеле «Парк» (там почасовая оплата), то запросил два часа. Сефира сказала: «Только два?», и я удвоил время, что, похоже, пришлось ей по душе. Ничего из того, что она говорила, когда мы находились в мотеле или возвращались из него, не заставило меня поверить, будто она ожидает, что мы проведем ночь вместе.
– Наш разговор продолжился из «Старбакса» к «Питу». За ланчем я заверил ее, что она была великолепна, секс потрясающим, мы делали то, о чем я только мечтал. Чем больше я описывал события предыдущего дня, тем больше мои сожаление и паника утихали, сменяясь вожделением. Словом, я уговорил себя вернуться в мотель «Парк».
– То есть именно то, чего она и хотела. Уловила твои сомнения и приспособилась к ним. Она играла с тобой.
– Я и сам догадался, спасибо.
– После второго дня содомии.
– Возможно, на это у меня ушло чуть больше времени.
– Неужели?
– В этом я никогда не был так уж хорош.
Лиза вздохнула:
– Поехали дальше. Ты трахаешь ее, возвращаешься домой, где, видится мне, тебя одолевают угрызения совести, которые ты заглушаешь, трахая меня вечером того же дня, – проговорив это вслух, Лиза не почувствовала, чтобы цепь событий стала для нее хоть чуточку легче.
– В общих чертах.
– Наутро ты выскочил на минутку проглотить кофе и пару пончиков, а затем – галопом за порцией утреннего секса с Сефирой.
– Я ушел… перед самым восходом солнца. Вставил ключ в замок зажигания с твердым намерением поехать в «Данкин Донатс» и оттуда сразу домой. Почти все время, пока ехал, думал, что еду именно туда. Это как если бы я видел маршрут, по которому ехал, но он не откладывался в памяти, понимаешь? Я настолько ушел в себя, что не заметил как выехал из города, пошел на север по Тридцать второму. Я свернул направо на Уиком… в общем, только когда поворачивал на подъездную дорожку к тому дому, я понял, что очутился совсем не там, где хотел быть. У меня возникла мысль включить заднюю передачу, выехать отсюда и вернуться в город. Вместо этого я припарковался и открыл пассажирскую дверь. Из дома вышла Сефира и скользнула в машину. Мы поехали в город, немного погуляли там, я отвез ее обратно домой и… Скажем так, остальное можешь представить сама, и это до известной степени будет правдой, но я не уверен, что смогу передать словами свои ощущения. Все происходило, пока я пребывал в том же отрешенном состоянии. Где-то в глубине моего мозга вопил голос: это ошибка! Тот же голос как бы обратил мое внимание на изменения в Сефире. В первый день она была очаровательной, во второй казалась ранимой. А в тот – агрессивной, хищной. Глядя на изгиб ее губ, чувствуя, как ее ногти впиваются в мой локоть, когда она сопровождала меня в прогулке по Гугеноту, слыша острые, как лезвия бритвы, нотки в ее голосе, я уже не сомневался: быть беде.
– Я оказался прав. Впрочем, ты уже в курсе. Клянусь тебе, все это… Знаешь, такое ощущение, будто я вляпался в невероятно тяжелую поучительную историю, из тех, что можно прочитать в церковной брошюрке, – «Опасности порно в Интернете», или типа того. Суть, однако, в том, что Сефира заставила меня пройти через все, что вытворяла на третий день, только потому, что я продолжал «возвращаться» к тебе. Ты знаешь, какая она. Она не привыкла, чтобы кто-то делал что-либо, кроме как всецело отдавался ей. По словам мадам Сосострис, держать меня в подчинении обходится Сефире очень затратно с точки зрения энергии. Но поскольку я, сопротивляясь ей, ранил ее гордость, это того стоило.
– Уж ты прямо так сопротивлялся…
– Да ладно, ты поняла, о чем я.
Его ждала гневная отповедь, и еще одна на его следующий ответ, и еще одна на все, что он скажет после этого. В Лизе бушевало море ярости, подобно магме, готовой разрушить вершину вулкана. Там были слова, фразы, которые больно ранили его, оставляя рубцы, коробили и иссушали, и было еще что-то… ощущение, что она могла дотянуться через ту же связь, которая позволяла им разговаривать, и причинить боль Гэри, наказать его, превратить свои ответные обвинения в огонь и страдание. Она ощущала некое движение внутри всего тела, внутри самих костей, которые, казалось, трескались, раскрываясь, как лепестки причудливого цветка. Ей вспомнился вчерашний день, сернистое облако, которое она втянула в себя. Теперь оно вырывалось из ее мозга, бурлило в крови, выталкивалось из пор. У нее закружилась голова. И теперь уже твердым стало облако, а ее тело сделалось облаком. Ярость все нарастала и уже потянулась вверх, как клубы дыма…
– Лиза?
…и опала, как неудавшееся суфле. И дело не в том, что она не могла злиться на Гэри. Гнев, кипевший в ней, будет иметь период полураспада в годы, десятилетия, а быть может, всю жизнь. И даже не в том, что он был прав. То, что после «разминок» с Сефирой в мотеле он приполз домой, – Лиза не могла принять как знак его вечной любви к ней. Тем не менее, зная о Сефире то, что знала она, Лизе было трудно полностью отвергнуть интерпретацию событий Гэри. Не был ли ее гнев свидетельством того, что чувства к нему не так просты, как ей хотелось бы? Как там в поговорке? «Противоположность любви – это не ненависть, а безразличие». Безразличной она точно не осталась. Господи, насколько же хреновыми могут стать отношения двух людей, и тем не менее все еще можно сказать, что они любят друг друга.
Гэри, возможно, не прав, но и не слишком ошибался, и, наверное, расстояния между ними оказалось достаточно, чтобы гнев, кипевший в ее жилах, угас, отступив в глубь ее сущности. Лиза сглотнула и проговорила:
– Просто скажи, куда мне ехать дальше?
В других случаях Гэри попытался бы продолжить разговор, превратив колючий обмен репликами в откровенный спор, который мог бы привести… кто знает куда? Сейчас же он сказал:
– Ладно. Ручка у тебя есть?
Она достала ручку, положила блокнот рядом с телефоном. Гэри зачитал, как ей держать путь через Вайоминг в Монтану. Закончив диктовать, он сказал:
– Завтра.
– Завтра, – повторила Лиза.
– Будь осторожна за рулем.
– Буду.
У нее возникло ощущение, что Гэри готовится признаться ей в любви. Прежде чем он успел это сделать, она высунулась из ванны и закончила разговор.
Вода в ванной остыла. Лиза встала и потянулась за полотенцем. Завтра. Эта мысль вызвала у нее смесь предвкушения и страха. Она поморщилась, когда полотенце больно прошлось по костяшкам пальцев, все еще не зажившим. Какой бы ни ждал ее исход, будет, наверное, облегчением наконец встретиться лицом к лицу с Сефирой, а не с кем-то из ее любовничков.

VI

Лиза никогда не была тем, кого можно было бы назвать лихачом и уж тем более – безрассудным водителем. Дженис, которая учила ее водить, жаловалась на робость младшей сестры с самого первого их урока на парковке торгового центра в Ньюбурге.
– Бога ради, – сказала она тогда, – не веди машину так, будто боишься этого.
В последующие годы всякий раз, когда Дженис находилась с ней в машине, та не упускала возможности подтвердить свою первоначальную оценку.
– Господи! – почти кричала она. – Длинный тощий справа, Лиз!
Или:
– Надеюсь, к концу недели мы все же доедем.
Или же когда Дженис была особенно недовольна ею, то цитировала Джорджа Карлина :
– Христос всемогущий! Ты в курсе, что ведешь машину так же, как трахаются старики? Медленно и халтурно.
Лизе потребовалось немного времени чтобы понять: призывы к безопасности, установленные ограничения скорости или страховые тарифы ничего не значат для Дженис. Не реагировать и отказываться отвечать тоже было бесполезно: сестра продолжала развивать свою мысль до тех пор, пока они не добирались до места назначения. Пожалуй, единственным ответом, который она сочла эффективным, было послать Дженис к черту, за что Лиза обычно получала порцию сердитого молчания, достаточную для того, чтобы гарантировать спокойную оставшуюся часть поездки.
Сейчас, однако, Дженис сияла бы от гордости – при условии, если бы она узнала в женщине за рулем «хонды Аккорд» свою младшую сестру. Лиза выехала с подъездной дорожки так быстро, что шины выстрелили гравием в дверь гаража. Она резко надавила на тормоз, ударилась затылком о подголовник, рывком включила первую передачу и буквально до упора вдавила педаль газа. Двигатель взревел, «хонда» прыгнула по коротенькой улочке. К перекрестку с Олд-Солджерс-стрит она уже летела на четвертой, выкручивая руль вправо, а знак «Стоп» показался не более чем красным мазком, на мгновение отвлекшим внимание. При вхождении в поворот зад «хонды» занесло, Лиза переключилась на третью передачу, чтобы взять машину хотя бы под видимость контроля, затем сменила четвертую скорость на пятую, когда мчалась мимо стоп-знаков, обозначающих пересечения полудюжины улиц с этой – главной объездной дорогой в районе Мейн-стрит и расположенных на ней разнообразных предприятий. Справа кто-то возмущенно помигал фарами. За десять секунд она долетела до т-образного перекрестка с Тридцать второй улицей. Стрелка спидометра плавно поднялась до пятидесяти миль и подбиралась к шестидесяти. Перед самым выездом на более широкую дорогу она нажала на тормоз, выжала сцепление и резко дернула руль вправо. С визгом шин «хонда» скользнула боком на Тридцать вторую. На краткое мгновение перед ее ветровым стеклом возник внедорожник, ревя, словно охваченный паникой зверь. Лиза резко включила третью скорость и бросила машину вправо. Внедорожник ушел от столкновения, вылетев на парковку магазина сотовой связи, по счастью, пустовавшую в такой поздний час. Она переключила передачу и помчалась на север.
Она ни о чем не думала. Она даже не думала о том, что не думает. Она не слышала елейного голоса Сефиры, промяукавшего: «Весь день и вс-с-с-ю н-н-ночь». Она не рисовала в своем воображении Гэри – голого, с наполовину поднятым членом, окровавленным, его руки на бедрах гибкой и податливой обнаженной женщины, он поворачивает ее, наклоняет ее… Она не ощущала насыщенного запаха секса, густого сплава пота и семени. Она лишь чувствовала, как дрожит в ладонях руль. Она слушала шум двигателя. Она вглядывалась в пространство, которое фары очищали от темноты впереди, – замечая деревья, почтовые ящики, окончания подъездных дорог, то появляющихся, то исчезающих на его границах.
Уиком находился в двух милях от города, справа. Она добралась туда чуть больше чем за минуту. Когда она резко затормозила и влетела в поворот, салон машины наполнил запах паленой резины. Дорога чередовала то подъем, то ровные отрезки. Лиза прошла их с одинаковой скоростью. Слева открылась боковая улочка. Через два дома на обшарпанном почтовом ящике блеснул номер «1430». Она одновременно нажала на педали сцепления и тормоза, крутя руль влево. Мелькнул отрезочек времени, какая-то доля секунды – половина или четверть, – в течение которого колеса с водительской стороны оторвались от грунтовой дороги, грозя вовсе покинуть ее и дать начало последовательности событий, которые закончатся тем, что «Аккорд» окажется на крыше во дворе дома. Мгновение миновало, машина выровнялась, Лиза остановила ее, дернула стояночный тормоз и выхватила из замка зажигания ключ, едва не выронив его. Взглянув на дом, она различила силуэт двухуровневого здания – оно не было освещено, и Лиза не стала выключать фары. Она распахнула дверь и успела пробежать два шага, прежде чем сообразила, что оставила сумочку на переднем пассажирском сиденье – свою сумочку, во внутреннем застегнутом молнией кармашке которой прятался перцовый баллончик, которым она собиралась прыснуть в лицо Сефире, а заодно, возможно, и Гэри. Она вернулась к машине.
Вот тебе и элемент неожиданности. Она побежала по дорожке, левой рукой прижимая к груди ремень сумочки, правой расстегивая молнию внутреннего кармашка. Хотя… Она не увидела ни «субару» Гэри, ни какой-либо другой машины на подъездной дорожке или припаркованной на улочке. Она перешла на шаг. Пальцы нащупали перцовый баллончик, но оставили его на месте. «Отлично. Столько сил – и все зря». Какова вероятность того, что в данный момент Сефира с песнями летит по шоссе на пути к очередному поджидающему муженьку? В связи с этим напрашивается вопрос: где Гэри? С Сефирой? Она же заявила, что рассталась с ним. Солгала? Если да, то зачем? У нее ведь не было времени на то, чтобы передумать, верно? Или на то, чтобы Гэри уговорил Сефиру взять его с собой? Может, он поехал за ней, а может, куда-то в другом направлении?
«Ну, раз уж ты здесь, можно осмотреть тут все». Лиза остановилась перед входной дверью. Потрогала ручку. Дверь распахнулась со скрипом – прямо как из саундтрека к классическому фильму ужасов. Она наклонилась вперед, увидела пустую, без мебели, лестничную площадку. Один пролет вел в подвал, второй поднимался к большому открытому пространству со сводчатым потолком – гостиную, тоже, насколько она видела отсюда, лишенную мебели. Должна ли она подать голос, заявить о себе? Была ли в этом необходимость? Ее приезд, наверное, разбудил полквартала. И если кто-нибудь вызовет полицию – сюрпризом это не станет. «Не тяни, время уходит!» Она ступила на лестничную площадку, захлопнув за собой дверь. Справа увидела выключатель света, но щелкнула им впустую. Мобильный телефон с приложением-фонариком остался в машине, придется осмотреть дом при свете, проникающем через окна без занавесок. Пара темных прямоугольников на стене напротив венецианского окна означала места, где прежде висели фотографии или картины, в остальном здесь не было никаких признаков того, что гостиной когда-либо в недавнем прошлом пользовались. То же самое можно было бы сказать и о столовой за ней, и о кухне за столовой, и о трех спальнях и ванной комнате в коротком коридоре с другой стороны дома. По мере продвижения по дому Лизу мало заботил шум ее кроссовок по полу, она открывала каждую закрытую дверь, не таясь, все меньше беспокоясь о том, что вот сейчас Сефира выпрыгнет на нее с ножом или другим оружием в руке. В течение нескольких месяцев после свадьбы они с Гэри осмотрели несколько таких домов, пока не решили все же остаться в своей квартире и накопить на дом, который больше бы отвечал их желаниям, – что-то вроде фермерского, с сараем и парой акров земли. Быть может, она не заметила на краю лужайки таблички «Продается»? Не то чтобы она не могла припомнить, но ей и в голову не пришло поискать ее. Основательно раздраженная, она вернулась на площадку у входной двери. Теперь, когда ее глаза привыкли к сумраку, она заметила, что у основания лестницы в подвал как будто чуть светлее. Она вообразила одинокую свечу, оставленную рядом с издевательской запиской. Искушение уйти прочь из этого места, сесть в машину и отправиться домой, где она включила бы кофеварку и занялась поиском адвоката по разводам, было достаточно сильным – и она взялась за ручку входной двери. В следующий момент она уже спускалась по лестнице, качая головой и ругая свою компульсивность. Слева – пара запертых дверей. Прямо впереди и справа подвал открывал перед ней большое пространство – общая, «семейная» комната, предположила она. В дальнем конце этой комнаты, перед парой раздвижных стеклянных дверей, спиной к ней лежал Гэри. Три свечи, догоревшие почти до лужиц воска, окружали его. Кроме боксеров, одежды на нем не было. При виде мужа что-то внутри Лизы перевернулось, и ей пришлось с трудом удержать себя и не броситься через всю комнату и начать пинать его, крича при этом: «Сволочь! Подонок! Как ты мог?!» Вместо этого она глубоко вздохнула и направилась к нему медленно, словно находилась в музее и не торопясь любовалась картинами, сплошь заполнявшими стены. «Достоинство, – подумала она, – даже в такой ситуации можно сохранить достоинство». Тем не менее, она сунула руку в сумочку, поискав и найдя пальцами перцовый баллончик. «Однако достоинство не исключает мести».
Примерно на половине пути до Гэри, который даже не шелохнулся от повизгивания подошв кроссовок по линолеуму, она почувствовала слабый металлический запах, напомнивший ей сырой стейк. «Кровь?» Чем ближе она подходила к фигуре Гэри (по-прежнему неподвижной), тем острее становился запах. «Кровь». Хотя ее глаза видели только отблески свечей на обнаженном теле Гэри, отбрасывающие тени на пол и стены, обоняние подсказывало ей, что воздух буквально пропитан кровью, как на бойне. Казалось, что с каждым шагом она преодолевает больше расстояния, чем на самом деле, погружаяся все глубже в запах галлонов крови, ведрами разлитой повсюду вокруг нее, выплеснутой на пол, на стены, на раздвижные двери, на распростертое тело Гэри. Пульс ее бешено колотился у основания горла. Неужели ошибка Гэри случайно свела его с серийным убийцей? Медный запах уже будто покрыл внутреннюю часть ее ноздрей, окрасил в красное язык. Но крови нигде не видно, словно ее заслонял колеблющийся свет свечей. Она уже практически стояла над Гэри, однако он оставался недвижим. Лиза вытянула правую ногу и столкнула ближайшую свечу со своего пути.
Со стоном Гэри сел и повернулся к ней, обнажив зияющую рану на груди.
Лиза закричала и отпрыгнула от него.
– Что за хрень?! – заорала она. – Что за хрень?! – Глаза ее вылезли из орбит, она вцепилась руками в свои волосы, словно актриса из дешевого комедийного шоу пятидесятых.
Гэри попытался подняться – и не смог. Середина его туловища была рассечена – не «аккуратно», но будто какое-то животное, возможно медведь, сломало ему грудину и ребра и, грубо раздвинув их, копалось в поисках деликатесов, расположенных под ними. Дуги ребер, целых и сломанных, торчали из кровавой пещеры с рваными краями, из которой были извлечены сердце и другие органы (его печень? внутренности?). «Это же легкое, – подумала она. – Я смотрю на чертово легкое!» Полузасохшей кровью была измазана кожа вокруг открытого рта, под носом, кровью пропитались его боксеры. Глаза его закатились под веки, которые трепетали над белками, словно в попытке смахнуть какую-то соринку или ресницу. Скрежеща и щелкая ребрами друг о друга, он протянул левую руку к Лизе – та отступила на полдюжины шагов, которые могли бы стать началом ее бегства из дома, если бы Гэри не рухнул тотчас на спину и не остался лежать неподвижно. Как-то раз во время ее занятий карате противник в поединке, который по идее был дружеским спаррингом, нанес Лизе боковой удар, попав точнехонько в солнечное сплетение. Лиза рухнула на мат. Дыхание перехватило, и что бы она ни делала, никак не удавалось заставить легкие работать – словно ударом выбило некий рубильник и она не знала, как включить его снова. Само собой, она запаниковала, но эмоции, казалось, остались по другую сторону удара, на расстоянии, продолжая толчками посылать сквозь нее мощные волны шока. В конце концов инструктор понял, что произошло, и бросился к ней, но за те десять секунд, которые ему для этого понадобились, Лиза превратилась в разорванные цепочки нейронов, неспособных принимать, передавать и обрабатывать информацию. Именно это регистрировали сейчас ее чувства, а зрение – катастрофу: зазубренные кости и растерзанную плоть, которыми был Гэри. Губы ее задрожали, она заставила себя дышать, чтобы произнести лишь одно слово:
– Гэри?
Гэри не ответил. Был ли он мертв? Как он мог быть каким-то иным? Он же сел, то есть как-то отреагировал на ее присутствие. А если он мертв – как такое возможно? Лиза слышала истории о том, что трупы, которым несколько часов или дней, шевелились: давление газов, скапливавшихся внутри тел, вызывало движения, варьирующиеся от незначительных до впечатляющих. Но насилие, обрушившееся на Гэри, было совсем недавним, и ни о каком «давлении газов» речи не шло. Последний импульс, сдерживаемый до момента ее появления? Так не бывает. Его травмы были слишком тяжелыми, смертельными. Тогда что?..
Как будто через него пропустили мощный электрический заряд – спина Гэри выгнулась, он запрокинул голову, приподняв бедра. Из груди вылетел хор сухих тресков. Руки его безвольно свисали по бокам, а пятки дрожали и колотили по полу. Лиза завизжала, ее рука нырнула в сумку за перцовым баллончиком. «Господи! И что теперь?» Из его распахнутого рта вырвался голос Гэри, высокий и слабый, будто прилетевший из бездны. В его льющемся лепете Лиза поначалу не могла разобрать даже отдельных слов. Это напоминало запись, воспроизведенную слишком быстро. Затем словно включили нужную скорость, поймав Гэри на середине предложения: «…темень, непроглядная, такая жуткая темень, темное небо без звезд, темный дым, дым от пожара, всюду пожары, всюду огонь, огненные реки, огненные озера, огненные горы, держаться подальше от огня, держаться подальше от них , острые камни под ногами, так больно ранят, не убежать, не убежать от них , от их ульев, беги, не могу, ты должен бежать, не дай им поймать тебя, забрать в ульи, не надо, бежать, бежать…» Безумный поток, пронизывавший его тело, вдруг прекратился, и Гэри со стуком рухнул на пол.
Однако на этот раз его лицо сохранило мимику. Его тело повернулось набок, в сторону Лизы. Глаза выкатились из-под век, нашли и сфокусировались на ней. Язык протолкнулся между губ, пробежался по ним. Голос – уже не оттуда, откуда летел поначалу, а ближе, гораздо ближе, через комнату или две, – произнес:
– Лиза?
– Гэри?..
Она не смогла придумать, как закончить вопрос: «С тобой все хорошо?» было нелепо. «Ты жив?» – в общем-то ближе к сути происходящего, но даже представить себе такой вопрос было еще нелепей.
– Я в полной заднице, – сказал Гэри, что, по мнению Лизы, как нельзя более точно описывало его состояние. – Я не могу… Как долго я уже здесь?
– Не знаю, – ответила Лиза. – Почти весь день, наверное.
– День?
– Не больше.
Розовые, окрашенные кровью слезы хлынули из его глаз. Рот скривила гримаса ужаса.
– Не больше? Да я был там… прошли месяцы, по меньшей мере. А то и год. Когда они забирают тебя в свои ульи, за временем следить трудно. Очень трудно. Но это тянулось дольше чем день. Точно тебе говорю. Пожалуйста, скажи мне, что ты говоришь неправду.
– Я говорю правду, – ответила Лиза, все еще не в силах верить, что ведет разговор, пусть и обрывочный, с человеком, чья грудь представляла собой чудовищную кровавую каверну.
– О боже, – рыдал Гэри. – О боже, боже! Я не хочу возвращаться! Я не вернусь туда!
– Куда? Где ты был?
– В аду, – сказал Гэри. Я был в аду. – Он шмыгнул носом. – Или… Не знаю. Прошу, ты должна мне помочь. Да знаю, знаю, я совершил ужасное. Я знаю, что предал тебя. Прости. Мне так… мне так жаль. Но, пожалуйста, помоги мне. Не оставляй меня здесь. Не бросай меня.
– Я не понимаю, о чем ты просишь. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Как, по-твоему, я могу тебе помочь?
– Пока я был там… – Гэри сглотнул. – Пока я был в аду, я кое-что слышал. Секреты, тайны, слухи. И существуют люди – люди, которые ведают о том, где мы были.
– Что за люди? Священники, служители культа?
– Нет, – ответил Гэри. – Не они. Другие люди.
– Ясно. Кто-нибудь из них способен тебе помочь?
– Может быть. Это единственное, что приходит мне в голову.
– Хорошо. Кто-то из них есть поблизости? Это ты можешь сказать?
– В городе, – ответил Гэри. – Мадам Сосострис. Так она себя называет. Ворожея, предсказательница будущего. Живет на Мейн-стрит. В большом фиолетовом доме рядом с площадью. В нем еще продуктовый магазин и аптека.
– А, тот самый дом? – Лиза знала это место: просторный двухэтажный жилой дом, стоящий в стороне от дороги между двумя огромными тополями. Сайдинг фиолетовый, отделка фиолетовая. От тротуара к крыльцу вела вымощенная плитняком дорожка, вдоль которой стояли тонкие металлические прутья, каждый из которых был увенчан вертушкой в форме различных птиц. Когда дул ветер, их крылья крутились. С потолка крыльца на серебристых проволоках свисали шары из выдувного стекла. Нарисованная от руки табличка на лужайке перед домом рекламировала услуги ясновидения от человека, имя которого Лизе, всякий раз проезжавшей слишком быстро, прочитать не удавалось: по-видимому, мадам Сосострис. Дом казался ей больше подходящим для толпы туристов, приезжающих из Сити на выходные утолить свои интересы к пасторальной жизни, а также для местных жителей, для которых Нью-Эйдж был в тренде. Попроси ее выбрать место жительства человека, обладающего теми знаниями, о которых говорил Гэри, – она бы не задумываясь поставила фиолетовый дом ближе к концу списка или в самом его конце: слишком очевидный выбор, чтобы в него можно было поверить. И все же, по-видимому, самый очевидный ответ и был правильным. Гэри сказал:
– Да. Наверное.
– А что если ты ошибаешься?
– Не знаю. Прошу тебя, Лиз. Я знаю. Я в полной заднице. Но это… – он поморщился и кивнул, показывая на свою зияющую грудь.
Ее ответ последовал быстрее, чем она предполагала:
– Хорошо. Я отвезу тебя к этой мадам Сосострис.
– Ох, спасибо тебе, – сказал Гэри, свежие кровавые слезы потекли по носу и щекам. – Спасибо, спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.
– Для начала нам надо вытащить тебя отсюда.
– Если передвинешь эти две свечи, что не составит труда, – ты разрушишь оставшуюся часть защитного поля. Тогда мне, скорее всего, удастся встать и уйти отсюда.
– Ты уверен? Ты же не собираешься…
– Со мной все будет нормально. То, что Сефира сотворила со мной, только укрепило мой дух. По крайней мере, так я слышал.
– Будем надеятся, что ты не ослышался.
Боковой стороной кроссовки Лиза сдвинула каждую из оставшихся свечей с их мест.
Гэри вздрогнул и негромко застонал. Казалось, он вновь сделался хозяином своего тела. Источник его голоса теперь как будто переместился, стал ближе, но слышался не из его горла, а откуда-то из-за пределов этой комнаты, откуда-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он повернулся на левый бок, оперся левым локтем и попытался встать на ноги, помогая себе той рукой, которая казалась ему сильнее. Он не справился. Он посмотрел на Лизу, которая чуть помедлила, прежде чем протянуть ему руку. Несмотря на то, что его хватка показалась ей уверенной и крепкой, плоть его оставалась холодной, мертвой.

VII

Первый мужчина напал на нее на стоянке для грузовиков в южной части Питтсбурга. Она припарковалась в дальнем конце огромного прямоугольника парковки, рядом с вереницей восемнадцатиколесных фур, двигатели которых мирно урчали – будто сонно посапывали. Как ни было велико искушение откинуться на спинку сиденья и сдаться навалившейся усталости, тягучее чувство голода побудило Лизу открыть дверь и шагнуть в ночь. Дизельные выхлопы легкой дымкой затуманивали воздух. Неумолчный поток машин на шоссе в отдалении приносил низкий, призрачный гул. На мгновение она прислонилась к «хонде» и закрыла глаза. Она ехала так долго, что сейчас, стоя на твердой земле, ей чудилось, будто продолжает мчаться вперед.
– Мэм, с вами все в порядке? Мэм?
Она подняла взгляд и увидела перед собой крупного мужчину с выражением озабоченности на широком лице. Ростом на фут выше Лизы и минимум на сотню фунтов тяжелее, он был одет в красную клетчатую рубашку, растянувшуюся между пуговиц на животе, нависшем над поясом джинсов. Белая капитанская фуражка красовалась на волнах его вьющихся светлых волос.
– Спасибо, все хорошо, – ответила она. – Просто долго ехала.
– Знаю, каково это, – сказал мужчина. – Скажите, вас случаем не Лиза зовут? Лиза… Мюррей?
– Да, – удивилась Лиза. – А откуда…
Но руки мужчины уже сомкнулись вокруг ее горла – так быстро, что она схватила его за запястья прежде, чем поняла, что происходит. Его сила была ужасающей. Она тут же отпустила его запястья и нащупала большой палец его правой руки. Лицо мужчины не изменило обеспокоенного выражения. Она попыталась просунуть пальцы под его большой палец, но его хватка не позволяла сделать это. Нужно было придумать что-то другое – срочно: в глазах ее уже начало темнеть. Руки мужчины были слишком длинными – не дотянуться до его глаз, чтобы ткнуть в них пальцами. Она отпустила его руку и стала падать. Удивленный мужчина сделал шаг вперед, наклонившись, чтобы поддержать ее. Но не смог. Его пальцы разжались, и Лиза вскинула руки между его запястий, разрывая предплечьями удушающий захват. Мгновенный прилив облегчения, но времени насладиться им не было: мужчина потянулся к ее волосам. Она вжалась спиной в асфальт и ударила правой ногой. Со звучным хрустом ее каблук врезался под левое колено нападавшего, выгнув его ногу наружу. Мужчина испустил высокочастотный вопль и потерял равновесие, слишком поздно вскинув руки, чтобы не удариться о борт «хонды». Лиза вскочила на ноги, а он повалился на землю – капитанская фуражка, слетев с головы, укатилась под «хонду». Невероятно, но сумочка осталась у нее на плече. Лиза порылась в ней, ища перцовый баллончик. Ее обидчик оставался там, где упал, и даже не пытался подняться. В глубоких тенях, куда не попадал свет галогенных ламп на высоких столбах вокруг парковки, ей не удавалось разглядеть, двигается ли грудь мужчины. «Ну, а что? – подумала она, потирая горло. – Парень ведь пытался меня убить». Если не дышит – сам виноват.
Да, вот только он назвал ее по имени. Это не случайное совпадение, это ловушка, которую оставила для нее Сефира. Откуда она знала, что Лиза собиралась зарулить именно на эту стоянку для грузовиков; хотя вряд ли это можно было назвать самым примечательным событием последних нескольких дней. Пальцы нащупали баллончик. Она достала его из сумки и, направив сопло в лицо нападавшему, подступила ближе к его распростертому телу, готовая к тому, что он бросится на нее. Мужчина оставался недвижим. Лиза прищурилась, не в силах определить, дышит ли он. Перед ней вдруг проплыло видение: его грудь, зверски разваленная, как грудь Гэри, кровавая рана прикрыта растянутой на пуговицах рубашкой. Она покачала головой и носком кроссовки ткнула его левую руку. Никакой реакции. Она ткнула сильнее и проговорила:
– Эй. Эй, ты.
Мужчина подал голос – вернее, стон глубокой боли. Облегченно вздохнув, Лиза отступила на пару шагов и убрала баллончик в сумку. Мелькнула мысль бежать к стоянке грузовиков и звать на помощь. Мимо ее машины проехала большая фура. «И что ты скажешь? Парень, мол, поскользнулся и ударился головой о твою машину? А что у него с коленом?» Ну, а предположим, мужчина, придя в сознание, обвинит ее в том, что она сломала ему ногу? Само собой, она станет возражать, утверждая, что действовала в порядке самообороны в ответ на неспровоцированное нападение, не имея никакой возможности привлечь полицию. Ей придется давать показания здесь, на месте, а затем, скорее всего, в каком-то полицейском участке и объяснять, почему она оказалась так далеко от домашнего адреса, который она предоставит. Даже если полицейские будут настолько отзывчивы и любезны, насколько возможно, их внимание наверняка лишит ее нестабильного графика нескольких бесценных часов. Она вздохнула.
Из переднего кармана джинсов она достала мобильный телефон и поискала код города. Когда оператор 911 ответила на звонок, Лиза торопливо, чуть задыхаясь, проговорила в трубку:
– Нужна помощь… здесь мужчина лежит на земле, не двигается, думаю, у него, возможно, сердечный приступ… Пошлите кого-нибудь… Он не двигается.
Когда женщина на другом конце линии посоветовала ей успокоиться и спросила, где она находится, Лиза ответила:
– Трасса I-80, стоянка грузовиков, большая такая, я стою в одном из промежутков между фурами… Пожалуйста… Он не двигается… А вдруг его не заметят и раздавят?
Она разорвала связь в тот момент, когда оператор спрашивала:
– Вы сказали, стоянка грузовиков?
Лиза прикинула, что у нее не более минуты до того, как появится полицейская патрульная машина и осветит прожектором ряды урчащих на холостом ходу восемнадцатиколесных фур. Соблюдая осторожность, Лиза обогнула пассажирскую дверь «Аккорда» и села в машину с этой стороны. Затем пробралась на водительское сиденье, включила зажигание и опустила свое окно. Высунув голову из машины, чтобы не задеть лежавшего, она благополучно миновала его, услышав треск пластика, когда колесо раздавило козырек капитанской фуражки. Как только мужчина остался позади, она прибавила скорость и покинула стоянку. Выбравшись на шоссе, она посмотрела в зеркало заднего вида: серый внедорожник патрульной службы штата Пенсильвания замедлил движение по пандусу, ведущему на парковку.
Хотя она намеревалась оставить минимум час пути между собой и местом нападения, Лиза выбрала ближайший съезд с трассы, потому что ее руки начали дрожать с такой силой, что едва удерживали руль. Жаренный в меду арахис – ее поздний перекус несколько часов назад – жег кишечник, полотно дороги расплывалось перед глазами. Перед знаком «Стоп» у начала съезда она свернула налево, на дорогу, вдоль которой тянулись незастроенные участки, а тротуар всюду пробивали клочки травы. Через четверть мили посреди одного из участков она увидела небольшое одноэтажное строение с заколоченными окнами. Убедившись, что за ней никого нет, Лиза свернула с дороги и подъехала к зданию, с виду похожее на ресторан быстрого питания, – региональный аналог «Макдоналдса» или «Бургер Кинга». Она припарковалась как можно ближе к нему и откинулась на сиденье. Тошнота еще не прошла, а руки и ноги ощущались как ватные. «Адреналиновый шок», – подумала Лиза. Она закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы не дать содержимому желудка вырваться наружу. Вскоре она погрузилась в сон, которому сопротивлялась на стоянке грузовиков.
Следующий день Лиза потратила на проверку глаз – следила за тем, как расплывается чернота по радужкам, – на беспокойство по поводу начавшейся в зубах боли, на ориентирование на извилистых дорогах Западной Вирджинии, куда направил ее Гэри. И не то чтобы она гнала мысли об инциденте в тени между фурами, но вчерашнее нападение и ее реакция на него сейчас казались чем-то из области нереального, похожим на сон. К ощущению нереальности добавлялось еще и то, что на шее не осталось синяков, несмотря на страшное давление, с которым пальцы мужчины сжимали ее горло. Она мчалась по дорогам через густые заросли осины, ясеня и дуба, изредка прерывавшиеся открытыми участками, на которых стояло множество домов: большие бревенчатые, со свежевыкрашенными стенами; небольшие – двухэтажные с фасада и одноэтажные с тыла – коттеджи, крыши которых покрывал мох; двухэтажные, дворы которых были полны песочниц, качелей и игрушек. Маленькая девочка в розовой пачке и зеленых камуфляжных брючках помахала ей рукой с крыльца красного кирпичного дома. Время от времени в сознании Лизы всплывали подробности схватки на парковке, приторный запах мыла – им нападавший вымыл руки, которыми затем душил ее, как содрогнулась ее нога, когда врезалась в его колено, мгновенный трепет, охвативший ее, когда он упал на тротуар. Для поддержания физической формы в течение последних трех с половиной лет она посещала занятия по карате два-три раза в неделю, и хотя на них уделялось больше внимания упражнениям, чем самообороне, время от времени инструктор тратил часть или даже всю пятидесятиминутную тренировку на обсуждение и демонстрацию того, что необходимо предпринять, если кто-то поднимет на вас руку. Лиза прилежно посещала занятия вместе с остальными сокурсниками, но не предполагала, что когда-нибудь придется применить изучаемые техники. Хотя она знала статистику случаев насилия над женщинами, она чувствовала себя неловко, отрабатывая «перелом колена нападавшего во избежание угрозы». Клиенты, с которыми она работала, пребывали, как правило, не в том состоянии, чтобы вообще причинить кому-либо вред, и она не беспокоилась о Гэри; надо заметить, что именно он купил ей перцовый баллончик, заполнив необходимые для этого документы в магазине «Гандер маунтин» в Уилтвике, штат Нью-Йорк. (То была ирония  или что-то иное?) Тем не менее, когда усвоенное знание потребовалось, оно оказалось при ней. Лиза никак не ожидала, что мужчина в капитанской фуражке схватит ее, но разве в этом дело? Вряд ли было неожиданностью узнать, что силы Сефиры простирались до способности подчинять мужчину своей воле, главное то, что она каким-то образом поместила его на ту стоянку, чтобы устроить засаду на нее. Когда Лиза спросила мадам Сосострис, знает ли Сефира, что ее преследуют, женщина пожала плечами и ответила:
– Трудно утверждать наверняка. Я бы действовала, исходя из предположения, что – да.
– Полагаю, этот вопрос исчерпан. Узнает ли Сефира, что ее пешка потерпела неудачу?
– Лучше предположить, что – да. И быть готовым к другой угрозе.
Все произошло раньше, чем Лиза могла предположить, в тот же вечер, возле туалета на заправке, куда она зашла, чтобы в очередной раз энергично подраить щеткой ноющие зубы. Этот мужчина оказался ниже первого нападавшего, ниже Лизы, одет в комбинезон цвета хаки и белую рубашку. Он стоял возле двери, переминаясь с ноги на ногу, будто исполняя то, что она сочла взрослой версией детского «танца пи-пи». В туалете имелся всего один унитаз, поэтому ее не насторожило его присутствие здесь, пока он не на глянул на нее из-под нависших бровей, проговорив:
– Миссис Мюррей? Миссис Лиза Мюррей?
Удивительна сила социальных условностей: в то время как часть ее отметила, что правая рука незнакомца находится в кармане, другая часть, способная действовать без ее участия, автоматически ответила:
– Да?
Не зацепись нож, который мужчина начал вынимать, за материал комбинезона, Лиза не избежала бы серьезных проблем. Как бы там ни было, она метнулась обратно в туалет, захлопнула дверь и задвинула щеколду. Выходя, она выключила свет над раковиной и сейчас не стала его включать.
– Миссис Мюррей, миссис Мюррей! – мужчина молотил в дверь, дребезжавшую в раме.
Лиза порылась в сумочке – в темноте ее содержимое ощущалось под пальцами как-то странно. В маленьком помещении туалета грохотали удары мужчины. А вдруг он выломает дверь? Она казалась достаточно крепкой, хотя петли угрожающе скрипели с каждым ударом. Во всяком случае, он рисковал привлечь к себе внимание в любую секунду. Лиза сжала в руке перцовый баллончик. С бешено колотящимся сердцем она стала по одну сторону от входа и потянулась открыть дверь. Услышав щелчок щеколды, мужчина оставил дверь в покое.
– Миссис Мюррей? Миссис Лиза Мюррей?
Он повернул ручку и толкнул дверь, впустив в туалет бронзовый столб вечернего солнечного света. Лиза прижалась спиной к стене, держа баллончик в правой руке на уровне головы, и ждала, а мужчина снова позвал:
– Миссис Мюррей? Миссис Лиза Мюррей?
Она надеялась, что он, переступая порог, наклонит голову. Более того, он сделал два осторожных шага в туалет, держа перед собой складной нож, как фонарик. Она позволила ему сделать еще один шаг, а затем проговорила:
– Эй. Я тут.
Он повернул голову на звук ее голоса, и она выпустила ему в физиономию шипящую струю из баллончика. Он резко отпрянул, уворачиваясь от брызг, но глаза и нос получили достаточную порцию вещества, чтобы он выронил нож и прижал основания ладоней к лицу, заревев, когда боль обожгла его глаза. Даже стоя на расстоянии от него, Лиза почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Не было никакого смысла причинять мужчине еще какие-либо травмы: жжение в глазах сковало его действия достаточно надолго, позволив ей унести ноги. Она выскользнула из туалета, закрыла за собой дверь и направилась к машине спокойным, как она надеялась, шагом. Как только Лиза села за руль, она сняла солнцезащитные очки, чтобы высушить глаза, хотя жжение сохранялось еще некоторое время спустя.
На этот раз ее стало колотить лишь после того, как она пересекла границу Кентукки и увидела вдалеке желтую вывеску «Мотель 6», облитую золотом заката. Она припарковалась напротив главного офиса и сидела, откинув голову на подголовник кресла. «Нож, – подумала она. – У парня был чертов нож». Она видела в его руке короткое блестящее лезвие, изогнутое на кончике, как миниатюрный ятаган. «Нож». Да, оружием первого были его руки, но нож – это нечто иное, это резкая эскалация угрозы. «Что будет следующим, мать твою, пистолет?» И что ей делать, если кто-то направит на нее пистолет? Перцовый баллончик она использовала, и чтобы купить новый, ей нужно найти магазин, где продается оружие (так, предположила она, это работает в Нью-Йорке, а что если в Кентукки все по-иному?), а это отнимет еще больше времени, которого у нее оставалось так мало. И даже если торговец огнестрельным оружием попадется по пути, – она подозревала, что придется заполнять документы, для чего, несомненно, потребуется удостоверение личности, и как тогда она собирается объяснять продавцу за прилавком, почему у нее водительские права штата Нью-Йорк? Главным мотивом дебатов с самой собой была угроза, для которой понадобится новый перцовый баллончик, а также пока еще неясный пустой силуэт ее неизбежного следующего противника. Если Сефира рассчитывала причинить ей боль или даже убить, она терпела неудачу. Ежели намеревалась запугать Лизу, заставить ее усомниться в правильности выбранного пути, то «задача выполнена».
«Боже, Лиза, слишком уж ты накручиваешь» – одна из любимых реплик Гэри в случаях, когда она выражала беспокойство по поводу своей работы, состояния их сбережений, того, стоит или не стоит им заводить детей. Чаще всего Лиза находила его спокойное, почти беззаботное отношение обескураживающим и более чем покровительственным. Тем не менее, признавала, что оно вносит некий полезный баланс с ее эмоциональными перехлестами. Его «накручиваешь» не менее актуально и сейчас, но раздражение, которое оно вызывало в ней, ощущалось гораздо острее, чем обычно.
Глупо спать на парковке мотеля. Ноги наконец обрели силу достаточную, чтобы вынести ее из машины и пройти через стеклянные двери офиса. Дежурная за стойкой регистрации – пожилая афроамериканка с заплетенными в косички волосами – поинтересовалась у Лизы, все ли с ней в порядке. По словам женщины, она наблюдала за Лизой, сидевшей в машине, и собиралась подойти спросить, не нужна ли помощь.
В нейтральном тоне ее голоса Лиза уловила больше скептицизма, чем участия. Была ли она – словно спрашивала дежурная, – под кайфом, под лекарствами?
– Простите, – сказала Лиза. – Я диабетик и, боюсь, проворонила прием лекарства, сахар в крови слишком упал.
Похоже, ее объяснение удовлетворило женщину, которая сообщила, что рядом на улице есть торговый автомат, где она может купить шоколадку, если надо. Лиза поблагодарила ее и закончила заполнять регистрационный бланк, который женщина пустила ей по стойке.
В своем номере Лиза включила телевизор и полистала каналы. Ничто не заинтересовало ее настолько, чтобы оторвать большой палец от кнопки на пульте. Несмотря на то, что удобный матрас двуспальной кровати был мягок, ей никак не удавалось устроиться. Она подумала, не позвонить ли родителям. С матерью она не разговаривала почти неделю – это считалось почти предельным сроком для того, чтобы кто-то из них (разумеется, Лиза) снял трубку и набрал номер. Близилась тридцать пятая годовщина свадьбы родителей – через несколько месяцев, в декабре, – и Лиза собиралась посоветоваться с мамой насчет гостей на торжество, в котором, как настаивала мама, не было необходимости. (Дженис ей в этом ничем не могла помочь. «Если мама говорит, что не хочет устраивать вечеринку, – сказала сестра, – значит я просто поверю ей на слово». Замечание вполне разумное, но намеренно не принимавшее в расчет все, что они знали о своей матери.) Однако перспектива разговора с мамой казалась непосильной, поскольку Лиза никак не могла рассказать ей, что происходит. Намекни она на какие-либо проблемы между ней и Гэри, мама провела бы оставшуюся часть разговора в попытках вытянуть из нее все подробности, что, разумеется, просто немыслимо, так что Лизе пришлось бы выдумать какую-нибудь байку, достаточно простую, чтобы вспомнить детали, – когда в следующий раз будет разговаривать с матерью, и в дальнейшем, и так далее, до бесконечности, и мысль о том, что сейчас ей придется делать то, что она так часто делала в подростковом возрасте, подавляла и угнетала ее. Нет, лучше переждать, пусть закончится эта неразбериха, и принять материнские упреки в легкомыслии.
Все это, конечно, при условии, если ее поиски увенчаются успехом. В случае неудачи она ни с кем говорить не станет. Недавнее общение с матерью, во время которого говорила преимущественно мама, рассказывавшая о круизе по Аляске, в который она и отец Лизы отправились в преддверии юбилея свадьбы, а также некоторые комментарии о предполагаемых гостях на вечеринке, которую Лиза устраивать не собиралась, – станет их последним. Когда она позвонила, трубку взял отец, и они обменялись несколькими обычными фразами; это тоже, подумала Лиза, последние их слова друг другу. Печаль, неожиданная и острая, иссушила рот, сдавила грудь. Родители ведь понятия не имели, что с ней случилось, и единственное, что они впоследствии узнают, – это то что их младшая дочь исчезла при загадочных обстоятельствах. То же самое можно было бы сказать и о Дженис, с которой она в последний раз общалась несколько недель назад: короткий, расстроивший обеих разговор, во время которого Дженис в очередной раз отказалась помогать спланировать вечеринку по случаю годовщины свадьбы родителей. Их немногословные обмены мнениями не имели бы продолжения.
Когда Гэри позвонил, мало того, что она не ответила на его вопросы об изменениях в глазах, Лиза даже не заикнулась ни об одном нападении. В значительной степени из-за ее раздражения и досады на него, обостренного осознания перспективы больше никогда не разговаривать с семьей, – и от того желания наказать Гэри, утаив от него информацию, о которой он не знал. Она отказала ему в удовольствии беспокоиться о ней (больше, чем он уже беспокоился). По здравому рассуждению, для нее этот момент был далеко не самым счастливым, но в пассивно-агрессивном плане доставил удовлетворение. Кроме того, она по-прежнему не знала, насколько можно или нужно доверять человеку, чьи обручальное и свадебное кольца ей еще предстояло снять, несмотря на то, что обещала себе сделать это бессчетное количество раз. После того, что Сефира сотворила с ним, после той жестокости, что она обрушила на него, трудно поверить, что Гэри состоял в сговоре с ней. Однако стоит вспомнить мужчин, которых Сефира натравила на Лизу: ясно, что она обладала способностью управлять ими. Кто поручится, что она не обладала такой же властью над Гэри, несмотря на уверения мадам Сосострис в обратном? Если он находился под влиянием Сефиры, был ее марионеткой и, возможно, общался с ней по оккультным каналам, то чем меньше ему рассказывала Лиза, тем лучше. Все это усугубляло ее раздражение и досаду.
На следующее утро Лиза стерла отпечатки пальцев с пустого перцового баллончика и бросила его в один из зеленых мусорных контейнеров за мотелем. Она понятия не имела, заявил ли на нее в полицию хотя бы один из побежденных ею, или оба, но если ее разыскивают копы, лучше не быть задержанной с компрометирующими уликами. Маршрут ее пролегал через куполообразные горы востока Кентукки по дорогам местного значения, через небольшие городки, втиснутые в узкие долины, мимо ферм с их вспаханными на крутых склонах полями, мимо кирпичных церквей с вывесками, взывающими: «Ты можешь купить огнетушитель, но в аду он тебе не поможет» и «Помните: сатана был первым, кто потребовал равных прав». Она попыталась вспомнить то немногое, что узнала на занятиях о столкновении с противником, вооруженным пистолетом. Если находишься достаточно далеко – беги зигзагами, потому что попасть в движущуюся цель гораздо сложнее, чем люди полагают, насмотревшись телесериалов и кинофильмов. Если ты близко – быстро уходи с линии огня. Атакуй и повреди руку, держащую оружие, но, что более важно, выведи из строя человека, владеющего оружием, ударом локтя в лицо или горло. Учитывая, что ее инструктор провел единственное занятие по этой технике, Лиза поразилась самой себе – как много она из него усвоила: хотя вспоминать замедленный урок в додзё  было в несколько раз сложнее, чем применять его против человека, намеренно пытающегося тебя застрелить. Со временем пейзаж переменился, превратившись в длинную гряду холмов по мере приближению к Лексингтону: она проехала мимо главного входа в Трансильванский университет, названию которого очень удивилась. Удостоверившись в этом, она пробормотала: «Да ладно?! Серьезно?», думая, не насмехается ли над ней Сефира. В течение дня она делала остановки только на ланч в зоне отдыха, на обед – в придорожном кафе и наконец в «Дэйз инн» в Падьюке, где сняла номер на ночь: глаза ее следили за каждым, кто приближался к ней, уши слушали, не окликает ли кто ее по имени. Никто не приближался и не окликал, но это мало утешало ее. Сефира, по-видимому, меняла темп своих атак, не позволяя Лизе чувствовать себя комфортно, упреждая их.
В течение следующего дня она проехала весь Иллинойс и через Миссисипи – в Сент-Луис, и никто не покушался на нее. В тот вечер, однако, Сефира предпочла навестить Лизу непосредственно в ее машине, и если это и не назвать в прямом смысле физическим нападением (хотя, очевидно, Сефира могла парализовать ее, пусть и ненадолго), то вполне – радикальной эскалацией ее кампании психологического давления. Интересно, гадала Лиза, связано ли раздражение, мучившее глаза весь последующий день, замедляя ее продвижение через Миссури в Канзас и из Канзаса в Колорадо, с ее разговором с Сефирой? Несомненно, резь в глазах рассеивала внимание, отвлекая от мужчин, снующих вокруг нее на стоянке грузовиков, куда она заехала в «Денниз» перекусить сэндвичем с беконом и салатом и картошкой фри и заправить бак «Аккорда». Она замечала присутствие мужчин только лишь когда те оказывались уже слишком близко, и слишком поздно, чтобы можно было избежать беды, вздумай кто-то из них напасть на нее. Она вернулась на дорогу с ощущением, будто избежала ситуации более опасной, чем могла представить. Несмотря на данное себе обещание не ослаблять бдительности, Лиза была застигнута врасплох на парковке ресторана, в котором остановилась пообедать на следующий день. В своей едва ли не фатально запоздалой реакции она винила зубы – их нестихающая ноющая боль превзошла эффективность экстра-сильного «Тайленола», который она принимала, чтобы притупить ее. Здание ресторана – бывшей заправочной станции в стиле 1950-х годов, окрашенное в бирюзовый цвет, – находилось на правой стороне дороги, по которой Лиза ехала в течение последнего часа. Отдельно стоявшая вывеска перед рестораном сообщала его название: «Вернон» и рекламировала американскую, итальянскую и тайскую кухни. Голодная и заинтригованная, Лиза свернула на узкую парковку и остановилась рядом с единственным на ней автомобилем – «Фордом-Эксплорер». Интерьер заведения украшали разноцветные рождественские гирлянды, на стенах красовались фрески с изображениями зеленых холмов, увенчанных замками романской эпохи. Высокая девушка-подросток за стойкой регистрации с лицом, обрамленным прямыми длинными черными волосами, не отрываясь от экрана смартфона, пробормотала, что Лиза вольна садиться, где ей угодно.
На выбор повлияло элементарное представление об осторожности, и она предпочла устроиться в дальнем углу по диагонали от входа – позиция позволяла следить за дверью на кухню, откуда доносились звуки шагов и бряканье посуды. Столы были складные. Чтобы приступить к порции тайской лапши, Лизе пришлось подвинуться к самому краешку стула из литого пластика. Еда оказалась достаточно вкусной, чтобы отвлечь ее от неприятных ощущений во рту. Пока ела, Лиза изучала девушку, которая вернулась на свое место у кассы и, казалось, не обращала на нее внимания. Одета девушка была в выцветшие джинсы и толстовку с капюшоном, застиранную от черного цвета до темно-серого. Все в ней, от невзрачной одежды, от манеры носить волосы, закрывавшие лицо, до невнятной, гугнивой речи, наводило на мысль о человеке, отчаянно старающемся остаться незамеченным, и это пробудило в Лизе воспоминания о себе самой в средних и старших классах. В отличие от этой девушки, она одевалась по последней моде, выступала в группе поддержки, работала в комитетах выпускного бала в младших и старших классах. Тем не менее, цель была такой же – спрятаться на виду у всех, под камуфляжем настолько очевидным, что под ним ее не разглядел бы никто. В основе ее поведения крылось глубокое одиночество, источник которого отследить-понять она была не в силах. Однажды Лиза спросила сестру, чувствовала ли та когда-нибудь подобное, но Дженис фыркнула и посоветовала ей не устраивать трагедию по пустякам. Поговорить об этом с одним из родителей Лиза не удосужилась. Со временем – окончание средней школы и поступление в колледж, окончание колледжа, работа и замужество – это чувство постепенно отступило, уйдя так же таинственно, как и появилось. Она подозревала, что любой психолог определил бы его как типичное для подросткового возраста, хотя такое объяснение ничуть не уменьшило ее почти инстинктивных воспоминаний о тех своих эмоциях. Когда девушка убрала ее опустевшую тарелку и предложила десертное меню, Лизе захотелось успокоить ее, сказать, что все будет хорошо, однако поступила правильно, подавив в себе этот порыв: можно представить, на какой саркастический ответ она могла нарваться. Не говоря уже о том, что не всегда все идет так, как надо. Никто не застрахован от разочарования, болезни, несчастного случая, смерти. От предательства. От того, что вдруг найдешь своего мужа растерзанного женщиной, с которой он тебе изменял, грудь его – кровавый провал, но глаза все еще способны видеть тебя, а губы – произнести твое имя. Она не стала делиться с девушкой этими мыслями и просто попросила принести ей домашнего яблочного пирога, оказавшегося терпким и коричным, и чашку кофе, который слишком долго продержали в кофейнике. Покончив с едой, она сходила в туалет, оставила щедрые чаевые на столике, расплатилась у кассы и вышла на послеполуденное солнце.
Когда она услышала за спиной голос девушки, крикнувшей: «Постойте!», Лиза предположила, что та обнаружила чаевые и сочла сумму ошибочно большой. Она замедлила шаг, давая девушке догнать себя, с губ ее готова была сорваться ободряющая банальность. Прижимая правую руку к бедру, девушка наполовину бегом преодолела оставшееся расстояние до того места, где Лиза остановилась у багажника своей машины. В надежде, что обмен репликами не займет слишком много времени, так как ее зубы начинали ныть, Лиза спросила:
– Что-то не так?
Вместо того, чтобы ответить что-то вроде: «Вы оставили это на столе», девушка спросила:
– Вас зовут Лиза? Лиза Мартинес?
Лиза настолько удивилась обращению к себе по имени, которым не пользовалась семь лет, что пропустила момент, когда правая рука девушки взметнулась вверх от того места, где та прижимала ее к ноге. Тупорылый револьвер в этой руке был из тех видов оружия, которые можно было держать под стойкой ресторана, расположенного слишком далеко, чтобы ожидать быстрого реагирования полиции на нажатие «тревожной кнопки». Блеснув на солнце, конец укороченного ствола качнулся к ней.
Почти такой же стремительной, как шок от вида револьвера, от факта того, что кто-то направил на нее револьвер, что кто-то готовится выстрелить в нее, убить ее, – была скорость реакции Лизы. Двигаясь в сторону и вправо от потенциальной убийцы, она миновала направленный на нее ствол, обхватила левой рукой правую руку девушки, прижав ее к себе и не давая руке согнуться. Брови девушки изогнулись вверх, рот открылся. Прежде чем та успела отреагировать, Лиза ударила девушку правым локтем в висок. Он влепился с глухим стуком, который сотряс обеих. Глаза девушки расширились, потеряли фокус. Все силы оставили ее тело, она обмякла, тяжело повалилась на Лизу, револьвер выпал из ее пальцев.
Лиза опустила девушку на землю и подняла револьвер. Он оказался тяжелее, чем она ожидала. Она повозилась с барабаном, пока тот не откинулся, затем задрала ствол – патроны со стуком попадали на землю. Опустошив барабан, она защелкнула его и со всей силы швырнула оружие в заросшее сорняками поле на границе с парковкой.
Почти в тот же момент, когда револьвер оторвался от ее руки и завращался в полете, она поняла, что на нем остались отпечатки ее пальцев. Но из него не стреляли, он разряжен, а у нее не оставалось времени искать его, чтобы протереть начисто. К тому же ее больше беспокоила девушка, которая лежала, скрючившись, на левом боку.
– Лиза, – пробормотала она. – Лиза Мартинес.
– Я не хочу знать, откуда ты знаешь Сефиру, – сказала Лиза, проверяя пульс девушки, четкий, хорошего наполнения, и ее зрачки, ни один из которых не был расширен, и осторожно надавив на череп сбоку, отчего девушка ойкнула, но явного перелома не обнаружила. – Все хорошо. Твоя мама на кухне? А отец?
– Лиза, – проговорила она. – Лиза Мартинес.
– С ума сойти, – сказала Лиза и, подхватив девушку под мышки, привела ее в сидячее положение.
– Ох, – застонала девушка.
– Ну-ка, – Лиза помогла ей подняться на ноги.
– Лиза, – проговорила девушка. – Лиза Мартинес.
– Как скажешь, – ответила Лиза. – Сама-то я не так уверена.
Приобняв опирающуюся на нее девушку, Лиза вместе с ней добрела до входной двери, вошла в ресторан, где посадила ее на пластиковый стул напротив кассы. Она отчасти надеялась увидеть там того, кто работал на кухне, – кто-нибудь выйдет в зал в поисках своей хозяйки/официанта, когда поймет, что ее уже подозрительно долго не слышно. Однако в зале никого не оказалось.
– Алё! – закричала Лиза. – Эй, вы там! Эй, идите сюда!
Откуда-то из кухни прилетело:
– Что?
– Эй! – снова крикнула Лиза. – Сюда идите, говорю! – и выскочила из здания.
Как бы ни была встревожена Лиза тем, что побывала под прицелом револьвера, ее не менее обеспокоило то, что Сефира задействовала такую юную девушку. Воспоминания ее собственной юности оставались в памяти достаточно свежими, и она прекрасно помнила: что бы они ни говорили своим родителям или опекунам, большинство детей проявляют сексуальную осведомленность и интерес гораздо раньше, чем заявляют об этом, их знаниям и любопытству активно способствует Интернет, и при возможности на практике исследовать свой интерес с готовым партнером они всегда пойдут на это. В десятом классе средней школы у нее случился особенно интенсивный сеанс поцелуев с симпатичным одиннадцатиклассником, которого она заприметила и вместе с которым однажды дожидалась последнего автобуса. Ситуация довольно быстро накалилась, оба перешли от поцелуев к просовыванию рук друг другу под рубашки, несмотря на то, что сидели они на ступенях школы. (Оба были в куртках, что позволяло их действиям оставаться в некоторой степени незаметными, в то время как она запустила руку под его футболку, а он сдвинул вверх чашечки лифчика над ее грудью.) Активность их прервало заставшее врасплох прибытие позднего автобуса, и хотя они устроились на одном сиденье, с бешено колотящимися сердцами и раскрасневшиеся, они позволили себе всего лишь держаться за руки. У Лизы кружилась голова от мысли, как далеко и с какой скоростью она готова зайти с этим мальчиком, которого находила привлекательным, но не слишком хорошо знала. Судя по ошеломленному выражению его лица, мысли их, казалось, бежали параллельными путями. Лиза боялась, что он расскажет об их встрече своим друзьям, похвастается тем, что пощупал сиськи чирлидерши, но, насколько ей известно, он никому ничего не рассказывал. Несколько раз после этого они вместе ждали последний автобус, но больше ничего не происходило. Дело в том, что было бы наивно полагать, будто девочка, достаточно взрослая, чтобы работать, не может иметь сексуальных чувств и переживаний. И все же была разница – разница существенная между тем, чтобы заниматься петтингом с симпатичным парнем, на которого ты положила глаз, и… Лиза не знала, как это назвать. Отношения с кем-то вроде Сефиры? По сути, полагала она, это слово довольно точное: отношения той же природы, что и между рыбой и миногой – присосавшейся к ее боку, прогрызшей в ней дыру, чтобы высосать внутренние органы. Вот только в этом случае рыба пригласила миногу прилепиться к ней. Ладно, допустим, сравнение не слишком удачное, но суть та же: Сефира была паразитом, использующим мечты и желания своих хозяев, привязываясь к ним и питаясь ими, в некоторых случаях в буквальном смысле. То, что она воспользовалась одиночеством, которое Лиза распознала в девушке (и которому сочувствовала), показалось ей особенно мерзким.
К не утихшему шоку от угрозы револьвером и к растущему отвращению к Сефире примешивалось что-то еще, воспоминание о чем-то произошедшем за ту четверть секунды, которые потребовались Лизе, чтобы сократить расстояние между ней и девушкой и схватить ту за руку. За этот крохотный миг она успела увидеть девушку, окутанную тьмой, словно завернутую в саван из черного муслина. Тьму пронизывали точки света – так, по крайней мере, она думала (в этой детали она была менее уверена). К тому времени, однако, боль в зубах усилилась до такой степени, что у нее разболелась голова. Сосредоточиться на чем-либо, кроме дороги, разворачивающейся впереди, было трудно, почти невозможно. Может, попросить Гэри узнать об этом у мадам Сосострис? Возможно. Это означало бы обсуждение нападавших, которых Сефира оставила дожидаться ее, их попытки убить или хотя бы навредить ей, но, возможно, стоило бы услышать, как Гэри разохается по поводу ее безопасности, еще раз выразит сожаление о том, что втянул ее во все это, дабы позволить себе лучше понять, частью чего она стала. Как бы она отреагировала, если бы Гэри попросил ее прекратить погоню, мол, это слишком опасно и он примет последствия, с которыми столкнется? А как бы она отреагировала, если бы он этого не сделал?
Позже в тот же день на окраине Денвера во рту у нее полыхнул жестокий пожар, превративший ее зубы из памятника мастерству ортодонта в сад пожелтевших клыков. Все мысли о чем-либо испарились, сожженные жаром трансформации, охватившей ее. Сидя в машине на огромной парковке перед «Уолмартом», куда она уединилась переждать бушующую в ней боль, Лиза осознавала, насколько беззащитна, насколько уязвима перед очередным приспешником Сефиры. Особенно если у того, кто бы это ни был, окажется огнестрельное оружие: достаточно просто подойти к «хонде», прицелиться и нажимать на спуск, пока Лиза не превратится в кровавое месиво. Такое же чувство уязвимости терзало ее и весь следующий день, когда она ехала через Скалистые горы. Сложно ли было кому-нибудь, находящемуся под влиянием Сефиры, врезаться на своей машине или грузовике в ее «хонду», протаранив ею защитный барьер и пустив в полет с горного склона? Если невысокие каменные стены прочнее, чем кажется, то простое лобовое столкновение послужит той же цели. Как бы там ни было, ни на ровной стоянке перевала, ни на высокогорье ее не подвергли испытаниям. Лишь когда она заправляла «Аккорд» на площадке для стоянки и отдыха близ Ларами, очередная марионетка Сефиры окликнула ее по имени. Противостояние вышло почти разочаровывающим. Тучный, в белой ковбойской шляпе, такой большой, что могла бы вместить десяток галлонов, с покрытыми щетиной щеками, – мужчина держал в мясистой правой руке монтировку. Когда она уже собралась открыть дверь, он враскачку направился к ней, топая ковбойскими сапогами со стоптанными каблуками. Пыхтя на ходу, он спросил:
– Лиза?
Несмотря на яркое освещение заправочной станции, мужчина казался странно тусклым, потому что, как поняла Лиза, его окутывало облако той же мерцающей тьмы, что и ту девушку из ресторана.
– Лиза? – спросил он снова.
– Нет, – ответила она.
Мужчина остановился, растерянно сведя брови. Лиза воспользовалась моментом, подарившим ей секунду, и, резко выпрямившись, ударила его кулаком правой руки в челюсть. И готова была нанести прямой удар левой в нос, но этого не потребовалось. Его голова мотнулась, монтировка брякнулась на асфальт, и мужчина тяжело осел, уронив голову на грудь. Лиза отступила к своей машине, скользнула в нее и выехала с заправки, оставив несостоявшегося нападавшего там, где он был. Тьма вокруг него растаяла, но по какой причине, она не поняла. Немногим позже, когда Лиза регистрировалась в отеле «Холидэй инн», она заметила, что костяшки пальцев правой руки сбиты. Молодая женщина азиатской наружности за стойкой регистрации, увидев сырую плоть, обронила:
– Ой… Как это вас угораздило?
В ответ Лиза выдала байку про то, что ободрала руку, когда меняла колесо на дороге.
– Вы уж поосторожней, – заметила клерк.
– Непременно, – ответила Лиза.
Ранним утром следующего дня, когда пульс уже разогнался от перспективы скорой конфронтации с Сефирой, Лиза заметила, что костяшки пальцев зажили. Стоянку отеля она покинула под небом, залитым по горизонту багровым, точно кровью. «Красное небо под утро, к чему бы…» – подумала она. В этот день поездка вышла несложной, на север по шоссе I-25 через восточную часть центрального Вайоминга. Судя по всему, Сефире не терпелось вернуться домой. Почти все время Лиза шла на пятой передаче, то и дело обгоняя груженые фуры, стрелка спидометра держалась на 10–15 миль в час выше семидесяти. Над головой в бездонной синеве неба ослепительным шаром висело солнце, отчего-то казавшееся неправдоподобно большим. Краем глаза она отмечала плоские просторы земли, простирающиеся по обе стороны шоссе, далекие горы, высокие и остроконечные – прямо-таки пейзаж из середины голливудского вестерна, когда герои идут навстречу судьбе, но она продолжала концентрироваться на дороге впереди. По крайней мере, зубы больше не болели, и она приспособилась к их новой конфигурации быстрее, чем предполагала. За это время три раза в зеркале заднего вида возникали полицейские штата Вайоминг, чтобы промчаться мимо, когда она освобождала им полосу. Близ Баффало 25-я магистраль слилась с I-90, по которой она пересекла границу штата Монтана.
Пока она двигалась через Монтану, глаза ее окончательно потемнели, и взору открылось другое измерение, явившее ей покрытую травой светящуюся землю, будто озаренную изнутри. Она задавалась вопросом, были ли черные «саваны», которые она заметила вокруг двух последних нападавших на нее, связаны с этим – с ранними проявлениями зарождающегося расширения ее восприятия. Это казалось вероятным. Сейчас, когда она не более, чем в сорока пяти минутах езды от Сефиры, нервозность скрутила ее желудок, практически сведя на нет желание прикасаться к «Биг Маку» и картофелю фри, которые она заказала в «Макдоналдсе» за вторым съездом с I-90. Она заставила себя съесть все и выпить большую «Колу», включенную в заказ. То и дело Лиза мысленно возвращалась к мясницкому ножу, спрятанному под запасным колесом «Аккорда», к его весу в ее руке. Она заверила мадам Сосострис и Гэри в том, что готова справиться с задачей – использовать клинок против Сефиры; в конце своего разговора-конфронтации с Сефирой той ночью она сказала себе, что собирается всадить тесак в нее. Однако сейчас перспектива нанести удар ножом, убить ее – казалась такой же фантастической, как и все события последних девяти дней.
Указания Гэри увели Лизу из Вайолы и ее «Макдоналдса» под развязку федеральной автомагистрали и на разворот обратно по ней же. Еще через пять миль дорога разветвлялась. Она повернула налево и следующие полчаса ехала между невысоких холмов, густо поросших орегонской сосной и дугласовой пихтой, пока местность не сменилась небольшой плоской долиной. Впереди слева прямоугольная вывеска на высоком столбе приглашала в мотель «Уединение». «Бог ты мой, – подумала Лиза. – Вот оно». Рекламный столб со знаком стоял на обочье перепаханной колесами парковки, раскинувшейся перед одноэтажным зданием с расположенными через равные промежутки дверьми и панорамными окнами. В дальнем конце секция гостиничных номеров соединялась с похожим на коробку офисом. Перед офисом отдыхал припаркованный фургон с бортами цвета морской волны, разрисованными большими яркими цветами: белыми ромашками, розовыми гвоздиками, желтыми нарциссами – художеством, выполненным в стиле, выражающем больше энтузиазма, чем мастерства. «Сефира, – подумала Лиза. – Она здесь. Точно здесь».
Изношенный сайдинг, облупившаяся краска на дверях, мутные от грязи окна, не говоря уже о состоянии парковки, – все говорило о том, что никто не снимал номеров в «Уединении» уже много лет. Лиза притормозила и включила сигнал поворота, что, в общем-то, было нелепо: на дороге она находилась одна. Привычка. За зданием маячило что-то большое и темное, некая масса, которую она поначалу приняла за еще один из окружающих холмов, пока не увидела, что, в отличие от холмов, что светились новым светом, который обрели способность воспринимать ее глаза, этот не излучал никакого сияния. Несмотря на полуденное солнце, его рельеф и детали не удавалось разглядеть отчетливо, – они оставались неясны. Несимметричный силуэт напомнил ей песчаные замки, которые они с Дженис строили в детстве во время семейного отпуска на побережье Джерси. Они набирали пригоршни мокрого песка, давали ему стекать из кулаков на пляж, образуя слоистые, сужающиеся кверху структуры, похожие на нечто среднее между термитниками и пчелиными ульями. (Где-то в ее воспоминаниях Гэри плакал из-за ульев, из-за того, что не хотел, чтобы его забирали в ульи.)
Преодолев все большие и не очень выбоины, Лиза пересекла парковку, направляясь к фургону Сефиры и остановилась позади него, чтобы не дать ей уехать. Она поставила машину на ручник и заглушила двигатель, оборвав Долли в разгар ее мольбы к Джолин. Она потянулась к рычагу, чтобы открыть багажник, и с сердцем, колотящимся с такой силой, что биение чувствовалось в запястьях, вышла из машины. Воздух был теплым и влажным. Держа в поле зрения дверь в офис мотеля, она подошла к багажнику «Аккорда» и открыла его. Толстый слой грязи на окнах офиса улавливал и будто удерживал солнечный свет, превращая их в яркие прямоугольники. Все время прислушиваясь, не скрипнут ли дверные петли, она поднырнула под крышку багажника, подняла его полку, открутила гайку крепления запаски, пальцы то и дело скользили и срывались от волнения и спешки. Освободив запаску, она приподняла ее левой рукой, а правой потянулась за скатанным в рулон полотенцем. Не закручивая гаек, Лиза опустила полку и развернула на ней полотенце.
Через слова и символы, нацарапанные на почти комично огромном лезвии, из глубины полированного металла на нее смотрело ее отражение. По лицу в темных очках и плотно сжатому рту ни за что не догадаться, что в последние дни ей пришлось очень нелегко. Лиза сняла очки, сложила их и опустила на полотенце. Ее губы изогнулись, она негромко зарычала на черноглазую женщину в клинке, которая в ответ показала ей оскаленный рот, полный пожелтевших клыков. «Вот так уже лучше». Она взяла в правую руку нож, а левой закрыла багажник.
Она увидела, что дверь в кабинет уже открыта и навстречу ей движется фигура.

VIII

На заднем сиденье «Аккорда» оставалась куртка на молнии. Лиза выбежала из дома, чтобы принести ее.
– Тебе надо прикрыть… это, – сказала она Гэри, показав рукой на его грудь, не смотреть на которую старалась изо всех сил, потому что каждый раз, когда ее глаза скользили по его разорванной плоти и сломанным костям, по кровавому провалу в ней, она только и могла, что не закричать снова. – Где твоя одежда, полагаю, ты не знаешь?
– Нет, – проговорил Гэри, – я… – Он отвел взгляд, и она с удивлением поняла, насколько он смущен.
– У меня, кажется, есть кое-что в машине, – сказала она.
Едва Лиза повернулась уходить, как Гэри схватил ее за руку холодными пальцами:
– Что?
– Не оставляй меня, – и тотчас почувствовала, как стыд уступил место страху.
Она освободила руку из его хватки:
– Я быстро, – проговорила она и направилась к лестнице.
«А ведь так просто его оставить, – подумала Лиза, забираясь в машину за курткой. – Надо лишь сесть за руль, вставить ключ в замок зажигания и не оглядываться». Куда ему деваться в таком состоянии? Она могла подождать день или два, потом позвонить в полицию, сообщив, что ее муж отсутствует дома и не дает о себе знать в течение сорока восьми часов и она беспокоится о нем. Ее подруги, скажет она, сообщали, будто видели его с другой женщиной, хотя муж заверил ее, что это заказчица его бизнеса услуг по веб-дизайну: Сефира, фамилия ей не известна, муж не упоминал об этом. Можно было бы предположить, что Гэри бросил ее ради этой Сефиры, сбежал с ней в неизвестном направлении. Все, что ей нужно сделать, – забыть об этом доме номер 1430 по Вайком-роуд и о том, что обнаружила в нем. Все так просто… Потребовалось невероятное усилие, чтобы смириться с обидой, нанесенной Гэри, хотя оно было ничтожным по сравнению с титаническими усилиями, необходимыми для того, чтобы справиться с его продолжающимся «оживлением». (А жив ли он? Он двигался и говорил, отчего на этот вопрос напрашивался ответ: как будто да; с другой стороны, пережить травму такой степени тяжести просто нереально. Как же тогда она должна воспринимать его? На поверхность ее мыслей вдруг всплыло слово из детских фильмов о монстрах: «зомби».) Со спортивной курткой в руке Лиза заколебалась. Если она вернется в дом, если отвезет Гэри к тому, с кем он хочет говорить, она ввяжется в нечто такое, развязку чего даже представить не могла. И все же она обманывала себя, если думала, будто может покинуть это место и больше никогда не вспоминать о нем: она не сможет ничего делать – только постоянно думать о случившемся, она будет одержима этим. Лучше постараться взять ситуацию под контроль, насколько это возможно.
Когда Гэри увидел ее, сказал:
– Сомневался, что ты вернешься.
– Я тоже, – сказала Лиза, протягивая ему куртку. – Помочь надеть?
– Думаю, справлюсь сам… – ответил он, что было правдой или почти правдой.
Лиза старалась не прислушиваться к треску и хрусту костей, когда он натягивал рукава на руки и застегивал на груди молнию. Куртка была мала ему на несколько размеров, обтягивала торс Гэри, очерчивая периметр его раны нежно-голубой тканью. По крайней мере, кровавый провал в груди теперь прикрыт.
– Готов? – спросила Лиза.
– Ну, да.
Переход к машине получился довольно долгим. Гэри шел медленно, нерешительно, словно опасаясь из-за слишком резкого движения развалиться на части в буквальном смысле слова. Лизе вспомнились кое-кто из ее пациентов, приспосабливающихся к своему телу после инсульта или серьезной травмы, заново учащиеся пользоваться им, «быть» в нем. (А он всерьез говорил, что побывал в аду?) На пороге Лиза захлопнула за собой дверь и, поддавшись импульсу, подолом рубашки стерла с нее свои отпечатки пальцев. Тут ей пришло в голову, что в доме она открывала несколько дверей и если всерьез намеревалась избавиться от свидетельств своего присутствия здесь, следует протереть дверные ручки в доме.
– Сейчас вернусь, – крикнула она Гэри, который шаркал по дорожке к машине.
Когда она спешила по темным коридорам, протирая рубашкой дверные ручки, в голове мелькнуло видение, как она выходит на улицу и обнаруживает недвижимого, безжизненного Гэри, полицейский автомобиль, наконец появившийся в ответ на жалобы соседей на то, что кто-то как сумасшедший носится на машине по их такой обычно тихой улице. Никто не поверит ни единому ее слову, ничему, кроме того, что она, узнав об изменах мужа, жестоко убила его. На основании улик, которые обнаружат полицейские при осмотре дома, они могут предположить, что она убила Гэри здесь и ее застигли в процессе перемещения тела мужа в некое место с целью избавления от него. На суде ее попытка стереть отпечатки пальцев будет воспринята не только как признак вины, но и свидетельство ее виновности, указывающий на то, что она сознавала, что делает, и пыталась избежать наказания за это. Ее обучение боевым искусствам будет использовано, чтобы представить ее как человека физически достаточно сильного и агрессивного для совершения акта насилия. Учитывая политический климат, обвинение несомненно представит ее как разгневанную латиноамериканку, жаждущую горячей мести. Все это обернется последним жестом – поднятым средним пальцем – женщины, которую она никогда не видела, но которой доставит большое удовольствие разрушить ее жизнь.
Лиза была настолько уверена в том, что все произойдет именно так, как она только что представила, что, выскочив на крыльцо и обнаружив Гэри по-прежнему на своих двоих, стоящего у ее машины, а полицейского патруля нет в помине, она покачнулась, едва не потеряв равновесие: голова закружилась от нахлынувшего облегчения. Второй раз она захлопнула за собой входную дверь и провела подолом рубашки по дверной ручке. Она поспешила к машине, открыла ее и подождала, пока Гэри опустится на пассажирское сиденье. Ему никак не удавалось нащупать ремень безопасности. Охваченная нетерпением поскорее уехать, все еще наполовину ожидая, что по улице уже мчатся копы, она выдернула пряжку и пристегнула мужа, волосы на ее затылке встали дыбом, когда она невольно прижалась к его груди.
– Спасибо… – прозвучал его голос откуда-то справа.
– Не за что, – откликнулась она, подумав, насколько смешна сейчас взаимная вежливость.
Где-то в глубине ее сознания прозвучал голос отца:
– Хорошие манеры всегда уместны.
«Даже в такой ситуации, да, папа?»
Она въехала в Гугенот с преувеличенной осторожностью человека, который не уверен, что абсолютно трезв после пары рюмок, выпитых пару часов назад, ведя машину на разрешенной скорости или чуть ниже, наблюдая, как стрелка спидометра падает с 55 до 40, затем с 40 до 30 – перед знаками ограничения скорости, на которых наживались местные копы, – включая поворотник задолго до поворотов и полностью останавливаясь у знаков «Стоп» на пути движения. Подобное поведение на дороге в это время ночи и впрямь могло вызвать подозрения, но если повезет, полицейский в патрульной машине в засаде у обочины не посчитает его поводом покидать укрытие.
В машине висел резкий запах крови. А между Лизой и Гэри – тяжкое молчание, усугублявшееся тем фактом, что за гулом двигателя она не могла слышать дыхание мужа. «Нет, конечно нет», – подумала она, что не исправило ситуацию. Она взглянула на Гэри, который смотрел прямо перед собой, его лицо блестело от алых слез, катившихся по щекам.
– В чем дело? – спросила она.
– В этом, – ответил он, поднимая руку, чтобы показать на деревья, темные дома, мимо которых они проезжали. – Все так прекрасно. Мне больно видеть все это.
– Так что с тобой произошло? – спросила она.
– Сефира, – сказал он, губы его дрожали. – Она не… Она сделала это со мной голыми руками. Только это были уже не руки. – Он вытер слезы рукавом ее куртки.
– О чем ты?
– Сефира. Она не человек. Она чудовище.
– Ясное дело.
– Да нет же, – голос Гэри срывался. – Я тебе говорю, она настоящий монстр.
– Это ты долбаный монстр.
– Нет, нет. Я о том, что не в тот момент, когда мы с ней… она превратилась…
– Ладно, проехали… – сказала Лиза.
Однако еще через минуту, не слушая, работают ли легкие Гэри, она спросила:
– Говоришь, побывал в аду?
Он замялся, потом сказал:
– Ага.
– Что… Какой он?
– Мрачный, – сказал Гэри. – Почва твердая, острые камни. Стоит пошевелиться – режет тебя. Кругом огонь, реки, озера огня, как разливы магмы. Кое-где пламя вырывается из скал гейзерами пламени. Воздух весь напитан удушливым дымом. Хочется плакать, кричать, но если будешь слишком шуметь, привлечешь демонов.
– Демонов?
– Или дьяволов. Я слышал, их называют и так, и так, – Гэри помедлил. Новые слезы потекли по лицу. – Они ужасны. И не было среди них двух одинаковых. И все какие-то… искореженные. Некоторые высокие и тощие, с одной или двумя лишними руками. Некоторые передвигались, скрючившись едва не до земли – как пауки. Видел нескольких демонов, живущих в огне, в разливах лавы. Кожа у них обугленная, покрыта осколками треснувшего и расколовшегося панциря, которые вплавились в нее. Некоторые из них горели, местами или целиком. Их лица… Чтобы рассмотреть их, лучше к ним не приближаться, иначе окажешься в их лапах, и все. Пропадешь. Но когда я только очутился там и увидел одного… аж мороз по коже. Половина черепа проломлена, на месте второй половины огромный круглый глаз, из которого торчало с полдюжины металлических осколков. А его рот… – голос Гэри оборвался.
Лиза повернула налево на Старую Солдатскую.
– А как ты туда… вот просто взял и вошел?
– Это все равно что спросить, каково это – умереть.
– Да, похоже на то.
– Жуть. Сефира… то, что она творила со мной… это продолжалось долго. И все то время я находился в сознании. Даже представить не мог, что такое возможно, – он сглотнул. – Я полагал, что после определенного момента, предела, организм не выдерживает и отказывает. Сердце просто останавливается – от шока. Однако ошибался. Сефира каким-то образом меня обездвижила. После чего… вскрыла меня. Боль была такой… нет слов описать ее. Это настолько превосходило все, что я когда-либо чувствовал раньше, что я думал: «Это не по-настоящему, это не может быть явью». Я хочу сказать, что это было воображаемое, но «воображаемое» – абсолютно неподходящее слово, я знаю. Но я оказался в ситуации, которая могла произойти только в моем воображении, так что оно вроде как имеет смысл. На перекрестке с Голдинг Лиза повернула направо.
– Всегда надеялся… когда прежде приходили мысли о смерти, о том, как я хотел бы умереть… – Гэри умолк.
– Все хорошо, – сказала Лиза. – Если не хочешь больше ничего говорить, то все в порядке.
– Так вот, я хотел бы тихо отойти в мир иной, – продолжил Гэри. – Забыться сном, знаешь, как бывает в конце тяжелого вымотавшего тебя дня. Чтобы сон тот – как теплая постель, в которую ты погружаешься. Я полагал, что это лучший уход. Если не постепенно и легко, то сразу, так скоро, что не успеешь осознать, что случилось с тобой. Я боялся страданий, хотя меня беспокоила вероятность рака, но никак не… потрошение. – Он покачал головой.
– В подвале, где Сефира разместила меня, стоял красно-белый холодильник. Не полноразмерный, а такой, переносной. Достаточно вместительный для пикникового ланча. Рядом с ним лежали пакеты со льдом, штук семь или восемь. После того, как она закончила ломать мне ребра… после… она оседлала меня. Потом подошла к холодильнику и опорожнила в него половину пакетов. Помню, как, падая, шуршал лед. Я дышал так часто, что у меня началась гипервентиляция, но потерять сознание мне не удавалось, как бы отчаянно ни старался. Я слышал, как бьется мое сердце. С таким звуком странным… мокрым. Полагаю, я знал… Я собрал все кусочки воедино и понимал, что происходит. Поверить в происходящее я не мог, но знать – знал. Ее руки, ее предплечья сделались… острыми, режущими. Ее лицо… Она бросила пустой пакет, который держала в руках, и снова уселась на меня. Она что-то сказала – кажется, «Ну-ка, посмотрим». Я все пытался говорить, умолять ее, но челюсть мою тоже парализовало. Единственное, на что я был способен, – это на крики и стоны. Сефира подалась вперед и вонзила в меня правую руку. Я… Та боль… – Его язык прошелся по нижней губе. – Это была не просто боль, это было и отчетливое ощущение того, как ее пальцы шарили внутри моей груди. Она пробормотала себе под нос: «Нет, не это. А может, это?» Будто она мясник, а я – животное на разделочном столе. Наконец она нашла что искала. И стала выкручивать острыми пальцами, словно пробку из бутылки. Когда она вывернула из меня руку, в ней был зажат кусок мяса. Вытянув руку над холодильником, она позволила окровавленным кускам упасть на лед. Прежде чем вернуться к своей «работе» надо мной, Сефира поднесла пальцы ко рту и слизала с них кровь. Затем продолжила свежевать меня.
Светофор на перекрестке с Мейн-стрит горел красным. Лиза остановилась, включив сигнал поворота направо.
– Я был уверен, что вот-вот умру, – рассказывал Гэри. – И не понимал, почему уже не умер. Я должен был элементарно истечь кровью. Я хотел умереть больше, чем когда-либо чего-то хотел. Неослабная, жуткая, мучительная боль… Я даже представить себе не мог, как долго тело может терпеть страдание, как, даже когда оно всецело охвачено мукой, в нем может оставаться «место» для дополнительной боли, другой боли. Муки были не только физические: мой разум словно балансировал на грани коллапса, мое здравомыслие как бы распадалось на части. При этом я отчаянно пытался спастись от сидевшего на мне чудовища, извлекавшего мои органы целиком или частями и бросавшего их в холодильник.
Зеленый свет светофора наполнил салон машины. Лиза повернула направо, тут же включив сигнал поворота налево через Мейн-стрит на подъездную дорожку к фиолетовому дому.
– А когда я понял, что Сефира тянется к моему сердцу, – говорил Гэри, – подумал, вот он, финал, наконец-то. Я почувствовал почти облегчение. Но нет. Я увидел, как она достала из меня сердце, побаюкала в руках и поцеловала. Я увидел, как она с преувеличенной осторожностью опустила его в холодильник, затем встала, чтобы вскрыть оставшиеся пакеты со льдом и высыпать его поверх того, что извлекла из меня. Она закрыла крышку, заперла ее, подняла контейнер и вынесла его из подвала – в свой фургон, думаю.
За домом располагалась небольшая парковка с единственным обитателем – синим «вольво» старой модели. Лиза подъехала к нему, потянула стояночный тормоз и заглушила двигатель.
– Сефира вернулась только раз, – сказал Гэри. – Чтобы собрать мешки и позвонить тебе. И она превратилась… она вновь стала человеком. Хотя теперь, когда я узнал другое ее лицо – ее истинное лицо, – я не мог не видеть его под чертами ее «человеческого» лица. Я слушал, как она разговаривала с тобой, как издевалась над тобой. Как ни странно это звучит, я ждал, что она что-то скажет мне, объяснит произошедшее. Знаешь, как в кино злодейка раскрывает свой коварный план. Тщетно. Она закончила разговор с тобой и вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. Я слышал, как она вышла из дома, а затем, через минуту, завела машину. Знаешь, я думаю…
– Что? – Лиза вытащила ключ из замка зажигания и положила его в карман джинсов. Ее телефон торчал из подстаканника, она вынула его и тоже убрала в карман.
– Ты спрашивала меня, на что похожа смерть, но то, что я описал только что, это не смерть. На самом деле, пока я лежал там, выпотрошенный… Я думал, не умер ли я уже. Я думал, может быть, как только мое тело перестало функционировать, я никуда не ушел, а просто… находился неподалеку. Кроме того, я все еще страдал от боли – страшной, невыносимой, – и это казалось мне довольно убедительным аргументом в пользу того, что я все еще жив. Я знал, что ты, вероятно, уже в пути, и мысль о том, что ты найдешь меня таким… это делало ситуацию намного хуже.
– Не знаю, как долго это продолжалось, не слишком, наверное, но все вокруг меня начало мерцать и переливаться, как переливается мыльный пузырь перед тем, как лопнуть. «Вот оно, вот и конец», – подумал я. У меня было достаточно времени, чтобы задуматься, не были ли пытки, которым подвергла меня Сефира, чем-то вроде предсмертной галлюцинации – если бы, например, Сефира убила меня сразу и то, что я испытал, оказалось последней фантазией, которую вызвал умирающий мозг в свои последние секунды, – и тут вдруг комната… взорвалась. Темнота поглотила меня. Я подумал: «Вот все и закончилось». И это принесло облегчение. Мне больше не грозит столкнуться ни с чем… подобным. Вместе с комнатой ушла и боль, и на мгновение я ощутил себя в раю. Я предотвратил твое появление в этом доме, и это тоже стало мне утешением, – он помедлил. – Прости, гадость ляпнул…
Лиза промолчала.
– Пару минут, – продолжил свой рассказ Гэри, – я просто лежал, наслаждаясь отсутствием боли. Я осознал, что могу двигаться. Я провел руками по груди и обнаружил, что она цела – зажила. И ни с того ни с сего разрыдался, я буквально захлебывался рыданиями и никак не мог успокоиться. Я плакал из-за всего случившегося, из-за жуткого гребаного хаоса, который устроил в своей жизни, в твоей жизни, в нашей жизни. Слезы мои иссякли, когда до меня дошло, что поверхность, на которой лежу, – каменистая и острая. Я сел. Темнота вокруг меня не была однородной – сплошной. Где-то впереди виднелось тусклое оранжевое свечение. Я поднялся на ноги. Я уже понял что «нигде», в котором, как я предполагал, нахожусь, все же находилось где-то. И решил исследовать тот свет вдалеке. Шел я к нему очень медленно и долго. Идти по камням было трудно, было больно, и большую часть пути местность, которую я пересекал, почти не просматривалась. Меня не оставляло это щемящее, болезненно сжимавшее желудок чувство, будто я точно знаю, где нахожусь. По мере моего приближения к оранжевому свечению оно превратилось в оранжевую линию, извивающуюся вдоль горизонта. Через некоторое время – гораздо большее время на этот раз – линия расширилась, превратившись в поток, затем в реку – широкую реку лавы, на расплавленной поверхности которой плясали языки пламени. По берегам огненной реки двигались фигуры. Если у меня и оставались какие-то сомнения относительно моего местоположения, то они рассеялись, когда одна из фигур неслышно прошагала мимо меня. Демон не смотрел в мою сторону, и только благодаря этому я избежал его внимания.
Гэри умолк достаточно надолго, чтобы стало понятно: он закончил свой рассказ. Лиза отстегнула свой ремень безопасности и открыла дверь. Не успела она выйти из машины, как Гэри заговорил:
– Я оставался там целый год, Лиза. Это… я не могу вернуться туда. Просто не могу. – Она услышала, как в его голосе зазвенели нотки истерики. Она отстегнула его ремень безопасности, который вернулся на втягивающую катушку с шорохом, испугав и одновременно выведя Гэри из состояния нарастающей паники.
– Все, приехали, – сказала она. – Пойдем, посмотрим, не спит ли еще твоя Мадам-Как-Ее-Там.
Лиза помогла Гэри выбраться с сиденья – в груди у него потрескивало и пощелкивало, – и оба направились к задней двери дома. Час был поздний, и Лиза держала нажатой кнопку звонка секунд пять.
– Что будем делать, если не откроет? – спросила она.
– Откроет, – ответил Гэри: голос его раздавался как будто в паре футов слева от него.
– Ну, а если она не сможет нам помочь, – снова спросила Лиза. – Куда нам тогда податься?
– Есть один парень, держит антикварный магазин недалеко от Олбани, – ответил Гэри. – Возможно, поможет нам. Если нет, то есть кое-кто в… Глостере, это в Массачусетсе.
– Олбани? Глостер? – Лизе внезапно представилось, как они вдвоем отправляются в путешествие, которое никогда не заканчивается, все больше отдаляясь от дома, находясь в постоянном поиске, но так и не находя кого-то, кто мог бы оказать им помощь.
Она хотела нажать на кнопку звонка еще раз, но тут рядом с дверной рамой зажегся фонарь.
Открывшая дверь женщина была одета в пушистый коричневый халат поверх розовой пижамы, ее длинные каштановые волосы были в беспорядке. Она выглядела моложе, чем ожидала Лиза – на пару лет старше ее и Гэри.
– Слушаю вас? – проговорила она, и тон ее вопроса напомнил о том, как Лиза и особенно Гэри в его окровавленных боксерах и коротенькой олимпийке, должно быть, выглядят для любого, кто не был участником их затянувшегося кошмара.
– Здравствуйте, – сказала Лиза. – Простите, что потревожили вас, но мы слышали что вы могли бы помочь нам.
– Помочь вам? – сказала женщина. Ее рука скользнула в правый карман халата, где, как догадалась Лиза, притаилось какое-то средство защиты: перцовый баллончик или электрошокер, не исключено, что и пистолет, на случай, если разбудивший ее среди ночи окажется опасным.
– Вот с этим, – Гэри потянул молнию куртки вниз.
Лиза отвернулась. Женщина резко вздохнула и проронила:
– Твою ж мать…
Лиза почувствовала, что эта реакция странно обнадеживает: смешение ужаса и удивления в ругательстве свидетельствовало о том, что и выпотрошенная грудь Гэри, и его продолжающееся оживление показались ей такими же страшными и невероятными, как и Лизе.
– Женщину, которая это сделала, зовут Сефира, – сказал Гэри, оставив куртку расстегнутой. – Только она не женщина. Она вообще не человек. Выглядит она как человек, но это все маскировка. Она убила меня, и я попал в ад. Именно там услышал ваше имя. Его мне сообщил парень по имени Обри Бирн.
– Обри? – переспросила женщина. – Вы говорили с Обри?
– Да. Он передал мне сообщение для вас на случай, если я когда-нибудь сбегу оттуда. Правда, он поклялся, что мне не удастся, однако я здесь. Он просил передать вам, что вы не виноваты. Вы для него сделали все, что могли. Он выбрал третий путь.
– Входите, прошу вас, – женщина вынула руку из кармана, отпустив то, что сжимала там. – Если бы вы застегнули куртку…
– Да, конечно, – откликнулся Гэри.
Короткий коридор вел мимо полуоткрытой двери ванной в уютную кухню, за круглым столом которой женщина предложила Гэри и Лизе присесть. Над головой светила белым дорожка светодиодов. В воздухе витал слабый запах средства для мытья посуды «Зеленое яблоко». Скатерть в красно-белую клетку покрывали листы бумаги, которые женщина сложила в пачку и убрала на барную стойку позади нее.
– Налоги, – пояснила она. – Все силы уходят на то, чтобы привести квитанции в порядок.
– Та еще морока, – заметил Гэри. – У нас свой бизнес, и когда приходит время уплаты налогов, нашему бухгалтеру приходится нелегко.
Лиза поймала себя на том, что кивает, и поразилась тому, как быстро она выскользнула из абсолютного безумия текущего момента в знакомую рутину, в которой Гэри слишком уж старался быть дружелюбным с новой знакомой, а та сочувствующим выражением лица давала знать, будто понимает, что Гэри чересчур усердствует. Она слушала, как Гэри и женщина сравнивали своих бухгалтеров, как будто оба находились на одном из экстрасенсорных чтений, которые сулила вывеска на лужайке перед домом. «Каким ты видишь будущее нашего брака?» Продолжая говорить, женщина открыла посудный шкаф над стойкой и достала пару невысоких стаканов, один из которых поставила перед Лизой, а другой – на место, которое определила для себя. Из соседнего шкафчика она вынула почти полную бутылку «Грэй Гус», из которой налила щедрую порцию серебристой жидкости в стакан Лизе, а в свой – порцию поскромнее. Лиза потянулась за стаканом и выпила половину, не почувствовав вкуса водки. Алкоголь полыхнул в ее желудке и послал волну жара, прокатившуюся по всему телу. Она допила остаток напитка и протянула опустевший стакан за второй порцией – женщина налила ей, затем поставила бутылку на стол и уселась на свое место. Лиза ощутила, как водка начала стирать острые грани ее эмоций, ослабляя напряжение, которое, казалось, охватило все мышцы до последней. Лиза подумывала, не ускорить ли процесс – опрокинуть второй стаканчик и добавить к нему третий и четвертый. Как давно она не напивалась в стельку, до полной отключки? Как правило, подобных излишеств она избегала, изо всех сил стараясь поддерживать здоровый образ жизни, но если и бывали исключения из правил, то это как раз тот самый момент.
Однако Гэри пресек любые шаги в этом направлении, заговорив:
– Мадам Сосострис…
Из другого кармана своего халата мадам Сосострис достала резинку для волос, с помощью которой собрала и закрепила свою копну в подобие конского хвоста.
– Назовите мне ваши имена, – попросила она, поднимая свой стакан.
– Меня зовут Гэри, – сказал Гэри. – Гэри Мюррей. Это моя жена Лиза.
– Именно так вы бы описали себя? – спросила мадам Сосострис, глядя на Лизу поверх края своего стакана.
– В данный момент я не знаю, как описала бы себя сама.
– Вы не знали, что у вашего… что у Гэри было с той женщиной?
– Она не женщина, – вставил Гэри.
– Нет, – ответила на вопрос Лиза. – Ну, то есть, мне рассказывали подруги, что видели, как эти двое тусуются вместе, но когда я спросила его о ней, он сказал, что это его заказчица.
– Тогда прошу прощения, – сказала мадам Сосострис, пригубив свой напиток. – Иногда в подобных ситуациях обе стороны являются полноправными и добровольными участниками. Когда лишь одна из них – это настоящий шок для обоих.
– Да уж, – сказала Лиза. – А что вы имеете в виду под «подобными ситуациями»?
– Я предполагаю, что Гэри увлекся обитателем пневматосферы – демоном.
– Демоном? – переспросила Лиза.
– Демоны, как правило, являются людям, которые их призывают. Люди, которые взывают к ним, жаждут власти, денег или мести…
– Или секса, – вставила Лиза.
– …или секса, – подхватила мадам Сосострис. Она безучастно посмотрела на Гэри: – Так вот что это было? Секс?
– Да, – подтвердил он.
– Как только демон предоставит то, ради чего его вызвали, он потребует свою цену. Тот, кто знает толк в таких вещах, заранее обговорит условия. Ну, а кто не знает…
– Заканчивает вот так… – договорил Гэри.
Мадам Сосострис кивнула.
– А вы… – оставшаяся часть вопроса замерла вдруг во рту Лизы. Практикуете колдовство? Вызываете демона? Заключаете с ним сделку? Она представила себе Гэри стоящим в черной мантии перед пентаграммой, начертанной на полу мелом, с раскрытым тяжелым фолиантом в руках. Ситуация уже напоминала фильм ужасов – растянутую смесь сверхъестественного и кровавой жути с доброй порцией секса; образ Гэри как зловещего мага грозил превратить постановку в недвусмысленный кэмп.
– Я даже не подозревал, что вызывал демона, – сказал Гэри, возвращая их в мир фильма ужасов. – С Сефирой я познакомился онлайн. На веб-сайте для взрослых.
– На сайте знакомств, – уточнила Лиза. К ужасу и благоговейному страху, переполнявшим ее, присоединилась третья эмоция – гнев.
– Да, – сказал Гэри.
– Из тех сайтов, где большинство женщин – это боты, – сказала Лиза, – или парни, которые развлекаются, выдавая себя за горячих девчонок.
– Выходит, и демоны тоже, – сказал Гэри. – Я переписывался с Сефирой в течение нескольких недель. Она сказала, что сейчас в пути, поскольку много приходится путешествовать по работе, и может зарулить сюда, если я захочу увидеться. Я захотел. И…
– …и трахнул ее, – продолжила Лиза.
– Да. А потом она сотворила со мной вот это… – он кивком показал на свою грудь.
Пока они говорили, мадам Сосострис достала колоду карт, откуда – Лиза не заметила. Они были крупнее обычных игральных, с белыми, без рисунка, рубашками. Мадам Сосострис поместила колоду слева от себя, а правой рукой выложила на скатерть в линию четыре верхние карты. Ее рука скользнула над пустыми прямоугольниками, останавливаясь на крайних, прежде чем перевернуть вторую карту справа. Рисунок на обороте напомнил Лизе витражи: тяжелые черные оправы, обрамляющие светящиеся цветные стеклышки. На самом деле это было изображение поля высокой травы с вкраплениями множества цветов. На переднем плане парящая пчела, ее полет представлен черной линией, извивающейся и петляющей от цветка к цветку. Мадам Сосострис перевернула карту слева от этой. Выполненная в манере эскиза цветными карандашами, картинка на ней изображала раскаленный камень, врезающийся в стеклянный или хрустальный шар и раскалывающий его пополам. Крайнюю слева карту украшала фотография угловатой древней, судя по следам износа на ее поверхности, скульптуры человека – он сидел, скрестив ноги, опустив руки на колени, на бедрах его была навалена куча округлых предметов, некоторые из которых скатились на пол. Треугольные формы, напомнившие Лизе зубы акулы, тянулись вверх по рукам статуи, по конусообразной голове шли волнистые линии которые наводили на мысль о сложной укладке волос. Место, на котором должны были располагаться глаза и рот, пустовало, рот представлял собой трио вертикальных линий. Голову фигуры обрамлял плоский, из черного камня, диск с матовой поверхностью. Остальная часть скульптуры была высечена из зернистой, песчаного цвета породы. Мадам Сосострис задержала внимание на карте, затем раскрыла последнюю – пустую, белую, как и ее рубашка. Лиза подумала, не ошиблась ли женщина, не подсунула ли замену из колоды, но та оставила белую карту на месте. Мадам Сосострис подняла свой стакан, отпила из него и сказала:
– Она суккуб. Ваш демон.
– Что это значит? – спросила Лиза.
– Демон похоти и разврата, – сказал Гэри.
– Да мы это и так уже знали.
– Более того, – продолжила мадам Сосострис, – она из Разбитой Компании.
– Я не понимаю, о чем вы, – сказала Лиза.
– Это группа древних могущественных богов. Очень древних – существовавших еще до появления человека.
– Я полагал, все эти силы существовали до появления человека, – сказал Гэри. – По крайней мере, именно так я узнал из катехизиса. Сначала был Бог, затем он создал ангелов, потом некоторые из них взбунтовались и сделались дьяволами и демонами. Люди оставались в тени и стали появляться на сцене лишь по завершении этих событий.
– Пневматосфера устроена несколько сложнее.
– Вы уже второй раз используете это слово – «пневматосфера». Что это?
– Посмертие, загробная жизнь, – ответила мадам Сосострис. – Хотя это понятие я предпочитаю не употреблять. Понятие «загробная жизнь» заставляет нас воспринимать это место существующим отдельным от нас. Но это не так. Оно пересекается с нашим миром множеством способов. Не звучи это так «по-ньюэйджевски», я бы сказала, что это мир духов. Это иное измерение, или сфера бытия. Там своя экология, свои флора и фауна, свои обитатели. Эта Сефира родом из особо древнего обиталища, известного как Расколотая земля.
– Обиталища?
– Вы знаете, что такое ризома ?
– Картофель?
– Примерно. Нечто, не имеющее центральной организации, просто набор связанных между собой узлов.
– Ясно.
– Так устроена пневматосфера. Каждое из ее обиталищ само по себе является вселенной. Между различными ее узлами и событиями существуют связи. Вот вы упомянули Одри Бирна, – сказала она Гэри. – Мы с ним полагали, что, возможно, новые обиталища возникли в ответ на существенные изменения в этой сфере, на восхождение новых представителей на вершину нашей экосистемы. Еще одна особенность пневматосферы в том, что она реактивна. Происходящее на Земле может влиять на обстановку там. Для этого требуется нечто значительное, глобальное, но катастрофа для нас чревата гибелью их окружающей среды. Так было в случае с Расколотой землей. Произошел катаклизм – в Землю врезался астероид. Возникший в результате огненный шторм уничтожил большую часть жизни на планете.
– Вы о динозаврах, верно? – спросил Гэри: жадный до знаний ученик, пытающийся произвести впечатление на учителя.
Мадам Сосострис покачала головой:
– Задолго до них. Наша планета пережила полдюжины таких вымираний. Каждый из таких катаклизмов разрушает пневматосферу. В этом случае обиталище, наиболее пострадавшее, было связано с доминировавшей в то время формой жизни – насекомыми.
– Сефира – насекомое? – изумилась Лиза.
– Весьма приближенно, – сказала мадам Сосострис. – Она и ей подобные к насекомым имеют такое же отношение, какое ангел может иметь к человеку.
– Да только она далеко не ангел, – заметил Гэри.
– Нет, – сказала мадам Сосострис, – и да. Если попытаться расширить сравнение, оно перестанет работать. Я бы скорее назвала ее силой. Когда астероид врезается в Землю, Сефира и все населявшие ее обиталища оказываются охвачены огнем. Горит воздух. Земля содрогается, трескается. Это длится в течение… должна добавить, что в пневматосфере время работает совсем по-другому.
– Могу подтвердить, – сказал Гэри.
Впервые Лиза подумала: «Хорошо».
– То, что здесь длится десятилетиями, веками, там продолжается миллиард лет, – продолжала мадам Сосострис. – Обитатели на самом деле не могут умереть, но им приходится страдать. И они терпят муки, которые длятся вечность. Медленно и постепенно они меняются, приспосабливаясь к жизни там, во что превратился их дом. И в какой-то момент, по истечении долгого-долгого времени некоторые из них заново открывают пути из своего пространства и времени в наш мир. Как вы понимаете, наш мир кажется им раем. Такой переход требует значительных затрат энергии, и совершить его по силам далеко не многим, а также ни один из перешедших не может долго оставаться здесь. Однако как только на сцене появляется человечество, начинают открываться многочисленные возможности. Мы с вами относимся к тому типу существ, с которыми Сефира и ей подобные могут осуществлять «обмены» – те виды транзакций, о которых я упоминала ранее. Основная цель этих… «сделок» заключается в том, чтобы позволить членам «Разбитой компании» продлить свое пребывание здесь. Транзакции, как правило, просто изуверские.
– Да уж… – обронил Гэри.
– Во время этого процесса они завладевают вашей душой и пересылают ее своим собратьям в Расколотой земле, как своего рода… десятину, я бы сказала. Не уверена, питаются ли обитающие там существа этими душами.
– Если тебя поймают там, – сказал Гэри, – точно съедят.
– Так что же все-таки замышляет Сефира сделать с… тем, что забрала у Гэри? – спросила Лиза.
– Ясно как божий день, – сказал Гэри – Сожрать все. Если уже не сожрала, не знаю.
– Пока нет, – сказал мадам Сосострис. – Если бы она съела ваши органы – конкретно ваше сердце, – вы сейчас здесь не сидели.
– Чего же она ждет? – спросила Лиза.
– Чтобы съеденное принесло оптимальный результат, процесс «приема пищи» должен происходить в ее «гнезде».
– А где именно? – спросила Лиза.
– Этого я не знаю, – ответила мадам Сосострис.
– Значит, у нас проблема, – сказала Лиза.
– И что нам делать? – спросил Гэри.
– Позвольте, я расскажу вам, что знаю наверняка, – продолжила мадам Сосострис. – Сефира сейчас на пути к себе «домой». Хотя к этому моменту она обладает форой в несколько часов, маршрут, по которому она движется, вовсе не прямая линия. Она пойдет в обход – это необходимо для обновления ее связи с этим миром. Каждый день она будет останавливаться для отдыха, что не позволит ей слишком оторваться. Как только она достигнет своего «гнезда», она останется там на несколько дней – минимум три, а возможно и на пару недель. В конце этого периода она поглотит плоть Гэри. Его душа вернется в Расколотую землю, а тело будет принадлежать ей, и она сможет делать с ним все, что ей заблагорассудится.
– Типа зомби? – спросила Лиза.
– Да. Главный вопрос не в том, где сейчас находится Сефира и по какому адресу едет, а то, как вы собираетесь воспользоваться теми знаниями, которые я вам дала.
– И как они помогут нам? – спросила Лиза.
– Мы можем остановить ее, – в голосе Гэри, вновь зазвучавшем как будто со стороны, звенела уверенность, однако Лиза сомневалась в его искренности. – Мы можем нагнать ее и забрать то, что она украла у меня.
– То есть твое решение – выследить демона, суккуба, которая вскрыла и разодрала тебя, переломала тебе кости голыми руками, и сразиться с ней?
Что касается вариантов, то они казались не более нелепы, чем вся ситуация, в которой они рассматривались, но очевидная легкость, с которой «мы» Гэри обязывало ее сделать это, подстегнула гнев Лизы, уже грозивший перехлестнуть все другие ее эмоции.
– Ну, не знаю… У тебя же столько призов по карате…
Лиза невесело рассмеялась.
– Вот прямо вижу, как сокрушаю ее ударом с разворота, – она повернулась к мадам Сосострис. – А вы можете нам помочь?
– Я могу оказать вам содействие, – уточнила мадам Сосострис. – Например, предоставить информацию и определенную материальную поддержку, но не более того.
– Не могли бы вы связать нас с кем-нибудь, кто мог бы справиться с Сефирой?
– Есть один человек, – сказала мадам Сосострис. – Он живет у нас в Нагорье. Если решите обратиться к нему за помощью, вы с таким же успехом можете уехать отсюда, отвезти и оставить Гэри там, где нашли его, вернуться домой и перерезать себе горло.
– То есть никаких вариантов нет, – сказала Лиза.
– Никаких других  вариантов, – сказал Гэри. – Мы выясняем, где находится ее гнездо, едем туда и… даем ей бой. – Мадам Сосострис он сказал: – Есть ли способ выследить Сефиру? В этом вы можете помочь?
– Могу.
– Если мы останемся здесь, то я отправлюсь прямиком в ад, – сказал Гэри. – Терять мне все равно нечего. Если не хочешь участвовать в этом, – сказал он Лизе, – я пойму. Раз я облажался – я должен все исправить.
– Ты не сможешь, – сказала Лиза. – Как, по-твоему, далеко ты уедешь в таком состоянии? Мог бы, конечно, привести себя в порядок, надеть какую-нибудь приличную одежду, но достаточно хотя бы одному человеку краем глаза увидеть, что у тебя под рубашкой, и все полетит к чертям собачьим. Даже если тебе удастся найти ее гнездо, как ты будешь бороться с демоном в таком состоянии? Говоришь, других вариантов у тебя нет, и все такое. Короче, я считаю, что это тоже не вариант.
Мадам Сосострис подняла крайнюю левую карту Таро и вернула ее в колоду лицевой стороной вниз.
– Что вы хотите этим сказать? – спросила Лиза. Хотя она не сводила глаз с двух средних карт, которые хозяйка взяла и положила на колоду, у Лизы возникло ощущение, что женщина полностью сосредоточена на ней самой. Она спросила: – Вы уверены, что нам больше не к кому обратиться за помощью?
– Будь это не так, я бы вам сказала.
Лиза нерешительно помедлила и спросила:
– Выходит, это должна сделать я, верно?
– А разве не так? – мадам Сосострис оставила белую, пустую, карту на столе.
– Лиз… – начал было Гэри.
– Что, конечно, ни хрена не круто! – оборвала Лиза. Гнев – ярость, столь же горячая, как любой другой огонь, который Гэри познал в аду, испепелили ее ужас, удивление и изумительную жалость, которую она испытывала к нему. – Испортил, говоришь! Господи, разве это называется «испортил»? Да ты разрушил все – наш брак, все, что мы так усердно и с таким трудом строили, ты рушишь все это в один миг, и лишь ради того, чтобы трахнуть какую-то другую женщину – которая, блин, даже и не женщина вовсе!  – и мне же еще приходится расхлебывать эту кашу. Как же мне жаль, что не могу свалить, уехать подальше, позволив тебе самому разбираться с катастрофой, которую ты сотворил. Говоришь, отправишься в ад? Что ж, у поступков есть последствия, не так ли? – дрожащей от ярости рукой она схватила стакан с водкой и осушила его. Свежее тепло расцвело в ее животе. Однако алкоголь не пригасил ее гнев, а лишь поддержал накал.
– Лиза, – снова начал Гэри, – милая…
– Заткнись, – оборвала Лиза. – Давайте-ка перемотаем вперед. Допустим, я найду Сефиру, надеру ей задницу и верну Гэри… органы. Что дальше-то? Сможете вы снова «собрать» его или же это случай Шалтая-Болтая: восстановлению не подлежит?
– Не знаю, – ответила мадам Сосострис. – В подобных ситуациях уничтожение демона может привести к отмене любых произведенных им магических действий.
– «Может»? Это лучшее, на что вы способны?
– В данный момент – да.
– Пока я буду в пути, что будет с тобой? – обратилась Лиза к Гэри.
– Отсижусь дома.
– Нет, – сказала Лиза. – Ноги твоей там не будет. Никогда.
– Куда же мне деваться?
– Он может остаться здесь, – предложила мадам Сосострис. – В этом доме меблированный подвал, там удобно.
– А что будет, если я проиграю и он превратится в ходячего мертвеца?
– С этим я справлюсь.
– Лиза… – проговорил Гэри.
– Я делаю это, потому что я не гребаный монстр, – снова прервала его Лиза. Подогретый и высвобожденный алкоголем, ее гнев как будто обрел форму в словах: – И потому что других вариантов у меня на самом деле нет. Я отказалась от них, как только решила, что клюну на удочку Сефиры и поеду по адресу, который она дала мне. – Это было правдой: тот же расчет, который заставил ее не бросать Гэри в доме на Вайком-роуд, связал ее в своем уравнении. – Тебя уже видели с Сефирой в городе. Куча моих подруг звонили и сообщали мне о том, что вы вместе. Не сомневаюсь, они уже перетерли это между собой. Еще бы не обсудить такую пикантную сплетню: идеальный муженек Лизы изменяет ей. Да, я могла бы сказать, что ты исчез, удрал вместе с той женщиной, но тогда мне все равно придется ждать семь лет, чтобы официально объявить тебя мертвым. Можно и попробовать поторопить события – дать тебе превратиться в зомби, сделать все необходимое, чтобы умертвить тебя и устроить так, чтобы власти нашли твой труп, да только это будет ничуть не легче. Они решат, что тебя убили, и это, полагаю, будет достаточно близко к истине. А кто, по-твоему, станет подозреваемым номер один в расследовании смерти мужа-изменщика? И неважно, что я невиновна. На то, чтобы доказать это, могут уйти годы. Я все равно потеряю часть своей жизни, не говоря уже о вероятности того, что меня признают виновной, а рисковать я не собираюсь. Нет у меня желания жертвовать чем-то еще, так что извини… Вот что я намереваюсь сделать. Прослежу за Сефирой до ее гнезда, отправлю ее мерзкую задницу в ад насекомых и буду надеяться, что это восстановит тебя. Перед моим отъездом ты оставишь заявление на развод в простой письменной форме, в котором отпишешь мне все. Когда я вернусь, мы отвезем это заявление адвокату, и больше я тебя не увижу. Ты уедешь из города навсегда. Ты не станешь предпринимать никаких попыток связаться со мной. Если кто спросит, я скажу, что ты изменил мне с женщиной, с которой познакомился в Интернете, мы разбежались, и все. Я даже не собираюсь спрашивать, устраивает ли тебя что-либо из этого, потому что это устраивает меня. Ты меня понял?
– Понял, – ответил Гэри.
– Вот и хорошо, – сказала Лиза. – Как нам узнать, куда направляется Сефира?
Мадам Сосострис подтолкнула по скатерти лежавший перед ней белый прямоугольник карты к Гэри:
– Переверните.
Он перевернул. На обратной стороне росчерками авторучки и фломастера был изображен мотель эпохи пятидесятых близ широкого ручья – на фоне невысоких холмов. Большие желтые буквы, обведенные черным контуром, пересекли верхнюю часть изображения, приглашая всех и каждого, кто рассматривал картинку, «НАСЛАЖДАТЬСЯ ПРЕКРАСНОЙ МОНТАНОЙ в мотеле „Уединение“».
– Значит, Монтана, – прокомментировала Лиза.
Дальше, чем она ожидала, но самое большое – от сорока восьми до семидесяти двух часов, если «педаль в пол». Словно прочитав ее мысли, мадам Сосострис сказала:
– Это будет немного сложнее, чем мчаться по I-90 на запад.
– Понятное дело, черт побери, – сказала Лиза.
– Я уже упоминала, что Сефира выбирает кружной путь домой. Это часть процесса, начавшегося, когда она извлекла сердце Гэри, и который завершится, когда она его съест. В некотором смысле маршрут, которому она следует, – самая важная часть ритуала. По мере продвижения она отмечает закономерности в пространстве и времени. Для того, чтобы задуманное ею имело лучшие шансы на успех, необходимо следовать единому плану. Благодаря своей связи с Гэри вы уже являетесь частью этого масштабного процесса. Отслеживание маршрута Сефиры приблизит вас к его центру, что должно увеличить ваши шансы.
– А каким образом я узнаю маршрут ее движения?
– У вас есть смартфон?
– Есть, – Лиза вытянула телефон из кармана джинсов.
– Положите его на стол рядом с Гэри, – Лиза сделала как просили. – Положите на него левую руку, – велела мадам Сосострис Гэри. При прикосновении его плоти смартфон тренькнул, и его экран засветился. Гэри испуганно отдернул руку. Мадам Сосострис сказала: – Можете его взять.
На экране смартфона они увидели запущенное приложение «Карты Гугл» и проложенный маршрут курсом на север от Гугенотов мимо Олбани к Адирондаксу, затем на запад по ряду местных дорог в Уотертаун.
– Что ж, это удобно, – сказала Лиза. Она сохранила информацию. – А ничего, что Гэри не будет рядом?
– Я позабочусь о том, чтобы вы получали обновленную информацию.
– Сдается мне, что я должна спросить вас: во сколько это обойдется нам – мне? – спросила Лиза.
– А какова, по-вашему, справедливая цена?
– Не умею я торговаться. Отдам вам половину того, что получу от Гэри. Сколько это – точно не знаю. Если решу продать дом, все у вас будет отлично.
Гэри раскрыл рот и захлопнул его, не сказав ничего.
– Разумеется, – продолжила Лиза, – если я потерплю неудачу, вы не получите ничего. Быть может, вы предпочли бы получить чек заранее?
– Думаю, я лучше подожду, – ответила мадам Сосострис. – Пока Гэри здесь, он, возможно, сможет ответить на некоторые мои вопросы о Расколотых землях. Такую информацию нелегко получить. Можно засчитать как авансовый платеж.
– Расскажу вам все, что смогу, – заверил Гэри.
– Вам понадобится еще кое-что, – мадам Сосострис поднялась со стула и вышла из кухни через дверь, ведущую в переднюю часть дома.
– Ты это всерьез – все, что сейчас наговорила? – спросил Гэри.
– Ага, – ответила Лиза. – Все до последнего слова. – Гнев держал на замке план, который она не вполне сознавала, пока не озвучила его.
– Даже не знаю, что и сказать.
– Попробуй не говорить ничего.
Мадам Сосострис вернулась с большим ножом и положила его на стол. Это был нож для разделки мяса – из тех, что входят в кухонный набор. Черная пластиковая рукоять была обмотана резиновой лентой. Широкое лезвие сплошь покрывали выгравированные слова и символы. Некоторые из них Лиза узнала: Яхве, Иегова, Диос, Деус, Готт. Остальные были написаны буквами, которые она знала, но не могла прочесть, – греческими, кириллическими, арабскими, корейскими, японскими, китайскими. Она даже разглядела одну надпись, в которой с уверенностью узнала скандинавские руны. Другая, каждая буква которой напоминала маленький квадратный рисунок, принадлежала, по ее мнению, письменности майя, были и еще несколько надписей, принадлежность которых ей не удалось определить.
Мадам Сосострис сказала:
– Я же говорила, что пневматосфера реактивна. То же самое в какой-то степени можно сказать и о ее обитателях. Они восприимчивы к нашим убеждениям, особенно к тем, которых мы твердо придерживаемся. Каждое имя на этом клинке начертал тот, для кого оно является священным, – это должно сделать его более эффективным против демона.
– Как Кинжал+3  в «Подземельях и драконах», – сказал Гэри.
Лиза взяла нож в руку. Он оказался массивнее и тяжелее, чем она ожидала.
– А зачем резиновая обмотка?
– Для лучшего сцепления, – ответила мадам Сосострис.
– На случай, если его зальет кровью, – добавил Гэри.
– Пока не доберетесь до гнезда Сефиры, я бы порекомендовала спрятать нож, – заметила мадам Сосострис.
– Можно в бардачок, – предположил Гэри.
Лиза покачала головой:
– Нет, в багажник. Заверну его в полотенце и суну под запаску.
– Вам виднее, – сказала мадам Сосострис.
– Полагаю, что этим оружием мне следует сделать нечто большее, чем просто пригрозить Сефире.
– Вы должны нанести ей удар в сердце.
Кивнув, Лиза спросила мадам Сосотрис:
– Что-то еще?
– Пожалуй, нет. В точности придерживайтесь маршрута, по которому следует она. Понимаю, как заманчиво направиться прямиком к ее гнезду, и при других обстоятельствах это было бы единственно верным решением.
– Хорошо, буду придерживаться, – сказала Лиза. – А что, если настигну ее раньше?
– Не получится, – ответила мадам Сосострис. – У нее приличная фора, а вам еще придется заехать домой и захватить с собой какие-то вещи. И было бы также очень неплохо, если бы вам удалось вздремнуть пару часиков.
– А если по случайности я вдруг окажусь на той же площадке для отдыха, что и Сефира? Не хотелось бы упустить ее.
Мадам Сосострис нахмурилась:
– Проверьте фотографии в своем смартфоне.
В начале фотогалереи появилось новое изображение – старенький минивэн округлых форм, напомнивший Лизе гигантскую мармеладку. Автомобиль был цвета морской волны, на бортах нарисованы огромные цветы.
– Ха, – усмехнулась Лиза, – думала, она будет за рулем чего-то менее… безвкусного. Заметить будет не так уж трудно, – она положила телефон в карман. – Если у вас для меня больше никакой информации нет, то я почти готова стартовать.
– Больше ничего не приходит в голову. Хотела бы знать больше, но…
– Лиз… – подал голос Гэри.
– Что?
– Прости меня. И спасибо тебе, – он робко улыбнулся.
– У вас есть компьютер? – спросила Лиза мадам Сосострис. – И принтер?
– Есть, а что?
– Прежде чем уйти, я хочу распечатать бланк заявления о разводе, и мы оба подпишем его. Буду вам очень признательна, если вы спрячете его в надежном месте до моего возвращения.
– Да, конечно.
«Удивительно, – подумала Лиза, когда написала „Лиза Мюррей“ на строке, предназначенной для истца. – Как такое простое действие, подпись под собственным именем, может иметь столь серьезные последствия». Радостные приготовления к их свадьбе, большие и маленькие драмы, которые они пережили за минувшие годы, от покупки дома до того случая, когда прошлым летом Гэри наступил на ржавый гвоздь и ему потребовалась прививка от столбняка, от занятий бальными танцами в танцевальной студии в Уилтвике до просмотра всех фильмов о Гарри Поттере за один долгий уикенд… – все перечеркнул краткий миг пробежки по бумаге ручки, что дала ей мадам Сосострис. Это казалось столь же удивительным и важным, как и все остальные события, участником которых она была в течение последних нескольких часов. Она ожидала, что Гэри откажется ставить свое имя в документе, станет умолять простить его, дать ему второй шанс, однако он взял у нее ручку и подписал без комментариев. Она хотела было что-то сказать, выдать реплику, достойную внезапного и катастрофического финала их брака, но ничего придумать не смогла. Печаль, горькая, как лимонная цедра, смешалась с гневом, размягчила его. Вскоре после этого Лиза ушла.

IX

И вот она здесь, восемь дней и три тысячи триста миль спустя, на парковке мотеля в Монтане, наблюдает, как сначала один мужчина, затем другой, а за ним третий выходят из двери офиса мотеля «Уединение». Каждого окутывало то же облако искрящейся тьмы, которое Лиза как будто заметила вокруг двух нападавших на нее, только сейчас облако она видела отчетливо. Первый мужчина был без рубашки, его живот представлял собой пустую полость, на коричневых брюках пятна и потеки засохшей и побуревшей крови и небольшие пятнышки на коричневых мокасинах. Хотя глаза его были расфокусированы, а кожа мертвенно-серая, он двинулся к Лизе уверенной походкой опытного продавца, приближающегося к новому покупателю. Второй мужчина помоложе, с развевающимися длинными волосами, лохмотья черной концертной футболки группы «Slayer» облепили края пробитой в центре его груди дыры. В обеих руках он держал топор с длинной рукоятью и направлялся к Лизе, неся его высоко поднятым и с наклоном чуть влево, словно бэттер  в ожидании броска. Третий же, судя по виду, был уже давно мертв. Кожа его увяла и ужалась до костей, глаза ввалились, губы усохли, обнажая пожелтевшие зубы. Левая рука крепилась к плечу несколькими петлями ржавой колючей проволоки. Он больше шатался, чем шел, будто его суставы потеряли способность двигаться.
Судьба Гэри была перед ее глазами – в случае, если она потерпит неудачу. От ужаса у Лизы свело живот, а биг-мак и картофель фри подкатили к горлу. Борясь с желанием побежать, запрыгнуть в машину и умчаться оттуда, она сглотнула, глубоко вздохнула. Первый мужчина заходил слева, второй – справа. Третий ковылял следом за первым. Их ноги шаркали по асфальту. Ей бы спросить у мадам Сосострис, как обращаться с «оболочками» жертв Сефиры. Надо ли в подобном случае уничтожать их мозг? Был ли здесь применим «Убийство зомби 101» ? Попадают ли эти «люди» под действие тех правил? Вопросы чисто теоретические: у нее не было пистолета либо ружья и она сомневалась в своих шансах проткнуть мясницким ножом череп каждого из них. Она заткнула тесак за пояс джинсов сзади, когда первый мужчина сблизился с ней в попытке нанести серию неуклюжих ударов.
Она легко уворачивалась от них. Она слышала, как саван мерцающей тьмы окутывает его, – металлический цокающий звук, напоминающий стрекот цикады, издаваемый как будто парящими в темноте точками. «Рой», – всплыло в голове слово, но она понятия не имела, что оно означает.
Времени на раздумья не было. Краешком глаза она увидела, что второй мужчина уже почти приблизился к ней, лезвие его топора поблескивало в лучах полуденного солнца. Она шагнула ближе к первому и дважды ударила его кулаком по правой ключице. Второй удар с треском сломал кость, и правая рука мужчины обвисла. Его левый кулак прошелся вскользь по ее голове. Прежде чем он успел ударить снова, Лиза, двигаясь с неожиданной скоростью, схватила его руку за запястье и локоть и выкрутила влево от себя. Что касается тейкдаунов , этот получился не самым изящным, но задачу свою выполнил. Мужчина потерял равновесие и упал, череп его с треском встретился с тротуаром. Она развернулась, чтобы отступить от второго нападавшего: перейдя на медленный бег, тот завершил его неуклюжим взмахом топора, который, просвистев мимо Лизы, врезался в лобовое стекло «хонды» и выбил его. «Моя машина!» Пока он силился извлечь топор, она метнулась вперед и схватилась за топорище обеими руками. Его окружала та же звенящая песня. Он попытался выдернуть оружие у нее из рук, но вместо того чтобы сопротивляться, Лиза поддалась его натиску – потеряв равновесие, он с размаху полетел на «хонду», ударился об нее и ослабил хватку топора. Лиза вырвала оружие у него из рук, с размаху концом рукояти ударила в лицо и рассекла ему щеку.
В ее лодыжку вцепилась рука: первый мужчина перевернулся на живот, чтобы схватить ее. Она взмахнула топором и ударила его по предплечью. Лезвие вошло в мякоть, рукоять вздрогнула, встретившись с костью. Лиза выдернула ногу из захвата, но вытащить топор оказалось сложнее. Он застрял в руке, и когда она попыталась высвободить его, второй нападавший поймал ее в захват, выкрутил рукоять из рук и повалил Лизу на землю.
Она упала набок, и, хотя не ударилась головой об асфальт, удар выбил из нее дух. Второй мужчина навалился сверху, его холодные пальцы вцепились ей в горло. Она ударила его локтем в разбитое лицо раз, два, три, затем резко подняла бедра, сбрасывая его с себя. Хотя черты его лица теперь напоминали месиво, достойное творения Пикассо, он продолжал тянуться к ней. Она отползла в сторону и поднялась на ноги.
Короткий взгляд в сторону третьего мужчины: тот продолжал медленно продвигаться вперед, но все еще находился на безопасном расстоянии от нее. Второй поднимался и стоял уже на четвереньках. Используя единственную действующую руку, первый пытался сделать то же самое, однако раненое предплечье не выдержало веса – кости сломались, и он рухнул лицом вниз. Освобожденный из костяной ловушки топор со звоном упал на асфальт. Лиза подбежала ко второму мужчине и изо всех сил ударила его ногой по голове, как если бы та была футбольным мячом и она намеревалась отправить его на противоположный конец поля. С хрустом, который она ощутила через кроссовку, голова мужчины дернулась на шее вверх и назад – дальше, чем предполагалось бы анатомией. Лиза обошла его, направляясь к тому месту, где первый, все еще силясь подняться, встал на колени. Она наклонилась, подняла топор, взмахнула им и, врезав обухом ему в череп, снова сбила мужчину с ног.
Обернувшись, она увидела, как второй нападавший, свесив голову под казалось бы немыслимым для живого человека углом, снова пытается встать. Она посмотрела на первого мужчину. Несмотря на значительную вмятину на черепе, двигаться он не переставал. «Вот тебе и „Убийство зомби 101“», – подумала она. Третий наконец почти дошаркал до нее. Ухватив свое левое запястье правой рукой, он потянул и вырвал из плечевого сустава руку вместе с мотком колючей проволоки. Качаясь из стороны в сторону он приблизился еще и замахнулся конечностью на Лизу – гротескная пародия на старика, потрясающего тростью на расшалившихся на лужайке детей.
– Ой, да ладно, – проговорила Лиза.
Он хлестнул оторванной рукой, как цепом. Шаг назад вывел Лизу из зоны досягаемости. Сделав выпад вперед и вправо, она ударила его топором по левому бедру. Сустав разлетелся, нога подломилась, и третий нападавший, зашатавшись, повалился на асфальт, все еще продолжая размахивать рукой. Из-за спины донесся звук царапающих асфальт кроссовок. Второй мужчина, свесив голову, поднялся на ноги. Она вернула его на землю, разбив ему колено обухом топора. Быть может, убить сразу всех троих она и не смогла бы, но в ее силах было сделать их неспособными представлять для нее опасность. Она подошла к тому месту, где лежал первый мужчина, корчась, как огромная личинка, и молотила топором по его левой ноге до тех пор, пока колено не сломалось. Оставив нападавших крутиться на асфальте парковки, она с топором в руке направилась к двери в офис мотеля.
Сердце Лизы колотилось, огненным потоком бурлил в ней адреналин. За мотелем маячил кривобокий холм с голым, будто покрытым высохшей грязью, склоном, хаотично продырявленным множеством овальных отверстий. «Похоже, я на месте», – предположила она. Вопрос в том, как получить к нему доступ?
Внутри офиса «Уединения» было сумрачно, потолок низкий, воздух все еще клубился от пыли, которую подняли трое вышедших отсюда мужчин. Судя по всему, эта троица уже находилась тут некоторое время: двое сидели на деревянных стульях спинками к выходящему на парковку окну, третий же стоял, привалившись спиной к конторке, делившей комнату пополам. Справа на конторке в зеленом керамическом горшке серели останки растения, высохшего до неузнаваемости. На стене напротив Лизы, рядом с открытым дверным проемом, висели деревянные часы в лакированном корпусе в форме штата Монтана – стрелки остановились в 2:43. Слева от конторки висела барная дверца а-ля салун – ее петли вопили в знак протеста против того, что ими пользуются, – и вела в проход за стойкой, где на полу валялись выцветшие брошюры, рекламирующие чудеса Монтаны. Готовая к нападению четвертого злоумышленника, затаившегося за дверным проемом, Лиза просунула голову в помещение за дверью.
Комната пустовала. Лиза вошла в помещение, в котором, видимо, прежде жил тот кто работал за прилавком. Справа придвинутая к стене стояла односпальная кровать, на голом матрасе которой расплывалось большое темное пятно. У изножья кровати на тумбочке стоял простенький телевизор, выпуклый стеклянный экран которого покрывал пушистый слой пыли. На открытом пустом мини-холодильнике расположились плита и кофеварка с треснувшей колбой. Напротив холодильника стоял низкий книжный шкаф, заставленный томами «Ридерз Дайджест». Слева Лиза увидела приоткрытую дверь, подошла к ней, заглянула в щель и разглядела номер мотеля. Ногой толкнула дверь, раскрыв ее пошире. Дверной проем соединял главный офис с соседним номером мотеля, открытая дверь вела в комнату дальше, а дверь, которую она могла видеть в дальней стене, соединяла с третьей комнатой, и так далее, до последней, превращая «Уединение» в единое пространство с десятком помещений. Оглянувшись убедиться, что никто не подкрадывается сзади, Лиза переступила порог.
Тяжелые желтые шторы первого номера были задернуты и сияли золотом в лучах полуденного солнца – как и шторы во всех номерах, в которые она заходила. Все номера меблированы одинаково: пара двуспальных кроватей либо одна двуспальная, расположенная параллельно двери, комод с большим телевизором на нем, дверь в ванную комнату, стены, ковер и покрывала в коричневатых тонах. Все кровати не заправлены, на смятых простынях в беспорядке разбросаны предметы одежды: блузы, мужские рубашки, футболки, которые мог носить кто угодно, юбки длинные и короткие, слаксы, брюки, джинсы, вечерние платья и костюмы-тройки, трусики и бюстгальтеры – простенькие и изысканные, боксеры и плавки, чулки, гольфы, носки под костюм и спортивные. Полы вокруг кроватей были заставлены обувью – шпильками, балетками, сандалиями, мужскими туфлями, мокасинами, башмаками, кроссовками. Стиль одежды и обуви был характерен для последних нескольких десятилетий: широкие воротники и клёш в сочетании с подплечниками и обтягивающими джинсами, юбки длиной до щиколоток вокруг штанов-парашютов. Лиза словно наблюдала за тем, как те, кто носил эту одежду, занимался чем-то эротическим и скабрезным, как будто отель являлся местом многолетней оргии, карнавала плоти, руководила которым Сефира. Лизе почудилось, будто едва-едва, на пределе слышимости она улавливает сливающиеся вздохи и стоны, возгласы и призывы людей, обнимающихся поверх сброшенной ими одежды. Призрачные веяния духов и одеколонов – «Chanel No. 5», «Shalimar», «Opium» и спрея для тела «Axe», смешанные с несвежим потом и прочим, вонь протухшего мяса, заставившие ее поморщиться, усиливались по мере продвижения вглубь мотеля. Когда она добралась до пятого по счету номера, глаза ее уже слезились. В шестом Лизе пришлось дышать ртом, и этого едва хватало, чтобы ее не стошнило от висевшего в воздухе запаха разложения. Как и в случае с домом на Вайком-роуд, зловоние было настолько сильным, что Лиза решила, будто вот-вот увидит задубевшие от крови простыни и одежду, усеянные гниющими внутренностями кровати и ковры. Однако, даже новое измерение, с недавних пор открытое ее взору, не позволяло видеть ничего, кроме того, что находилось перед ней. Пульс немного сбавил ритм по сравнению с той высотой, на которую взлетел во время стычки на стоянке мотеля: агрессия, питавшая Лизу, сменилась предчувствием беды, граничащим со страхом.
Рядом с дверью в ванную шестого номера в стене она увидела дыру с неровными краями – как будто кто-то бил в стену кувалдой. Высокий и достаточно широкий, чтобы мог войти крупный мужчина, пролом открывался в тускло освещенное пространство, похожее на пещеру. Переложив топор из одной руки в другую, Лиза приблизилась к импровизированному дверному проему: сумрачный коридор, ненамного шире входа в него, освещенный голыми электрическими лампочками через каждые пятнадцать-двадцать футов, тянулся на неопределенное расстояние в сторону кривобокого холма («гнезда Сефиры»). С осторожностью, избегая прикосновения к краям дыры, некоторые из которых казались достаточно острыми, чтобы поранить в кровь, Лиза шагнула из номера в коридор. В то время, как пол под ногами казался гладким – земля была ровной, – стены прохода представляли собой коллаж из деревянных досок, веток деревьев и множества других предметов: деревянная вывеска с истершейся краской, кусок двери, ставня – сбитые вместе. Во всяком случае, здесь запах гнилого мяса ощущался не так сильно. Однако по мере продвижения она обратила внимание на слабые звуки, доносящиеся из-за стен, – ровное неумолчное шуршание, будто в многослойных обломках кишмя кишат насекомые, проживает несметная колония термитов или ос – аудитория для последнего этапа ее поисков.
Впереди, где проход расширялся, пол с обеих сторон прорезали глубокие траншеи, заваленные обломками, округлыми предметами размером с ладонь Лизы, блестящие поверхности которых отливали черным и зеленым. Слишком плоские, чтобы можно было назвать сферами, они были украшены с одной стороны выпуклыми линиями, с другой – затейливыми узорами, в которых угадывались лица, застывшие на пике страдания, – или же, как предположила Лиза, наслаждения. Когда она шла между траншеями, эти предметы сдвигались, как будто под ними что-то шевелилось, разбуженное ее присутствием. Задевая друг друга, они звенели, заполняя коридор фальшивым хором, становившимся громче, когда Лиза приближалась к краю какой-либо траншеи. Шагая между ними, она обернулась, наблюдая, как их содержимое колышется и качается. Каждая траншея, по ее предположению, содержала еще одну оболочку Сефиры, скрытую под предметами размером с блюдце. Вопрос заключался в том, ждать ли ей, пока они выберутся из своих укрытий, и разобраться с ними, или бежать, надеясь оставить их позади? Ответить на такой вопрос было нетрудно. Лучше, чтобы за ней никто не крался по пятам.
Одна из этих округлых штуковин выкатилась на пол прохода. К ней присоединились две из противоположной траншеи, затем еще несколько с обеих сторон. Выбравшись наружу, эти зеленовато-черные объекты начинали раскачиваться, причем амплитуда движений скорее увеличивалась, чем уменьшалась. Выпуклые линии, вившиеся по их нижней части, приподнялись, раздвинулись, и Лиза увидела, что это ноги – восемь сегментированных конечностей – и один острый хоботок. Те, что упали на спину, перевернулись на живот и поползли по грязи. Лизе эти твари очень напомнили зловеще разросшихся клещей. Лица, начертанные на них, от движения менялись, черты искажались – одна мука сменяла другую. Лиза отступила на шаг, невольно чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке и волоски на руках. Вот, позвякивая лапками, к ней подкрался клещ. Пульс бешено колотился где-то в основании ее горла, Лиза продолжала пятиться по туннелю.
Когда первый клещ подобрался слишком близко, она ударила его топором. Удар рассек существо пополам, тельце смялось, словно сделанное из фольги. Зеленоватый газ вырвался из раны вместе с женским криком, который, как поняла Лиза, был тем же самым, что и черное клубящееся облако (хотя откуда она это знала, сказать не могла). Времени раздумывать об этом не было – остальные клещи спешили к ней. Она расколола следующего, топнула каблуком по третьему, выпустив еще больше зеленых воплей. Вокруг нее сновали клещи. Она ударила еще одного, отрубив пару конечностей. Что-то защекотало ее левую лодыжку: поднявшись на задние лапки, клещ пытался забраться на ее джинсы. Она махнула ногой – тот отлетел в стену и нанизался на деревянную щепку. Еще два вцепились в правую ногу. Она сбила их на землю топором, повалив на спины, а затем растоптала кроссовкой. Оглашаемый облаками криков, коридор как будто вибрировал. Лиза рубанула по клещу, но промахнулась. Тот бросился на нее, вонзив хоботок сквозь джинсы в левую икру. В ноге полыхнула страшная боль, бросившая ее на колени. Она размозжила клеща рукоятью топора, и его рыльце повисло, а тело вогнулось внутрь. Воспользовавшись тем, что Лиза на коленях, один из уцелевших клещей впился ей в правое бедро. Лиза вскрикнула, но ее голос потерялся в клубах зеленых воплей. Выпустив топор, она кулаком ударила по клещу – удар оторвал его от бедра и расплющил. Вокруг костяшек пальцев закрутились зеленые клубы. Остался один клещ. Он нацелился вонзить хоботок в ее руку, но споткнулся об останки собрата. Лиза отдернула руку, схватилась за топор и добавила его зеленый вопль к остальным. Раны на ногах горели, она встала, готовая к тому, что волна клещей, по-прежнему шевелящихся в траншеях, хлынет на нее.
Однако пока ни один, похоже, не собирался. Несмотря на пропитавшую джинсы кровь, Лизу охватил легкий трепет триумфа, когда она оглядела изломанные и раздавленные тела нападавших. На секунду ее вдруг кольнуло искушение ввязаться в борьбу с остальными клещами, прыгнуть в мешанину их на удивление хрупких тел и растоптать – всех. Но она продолжила путь по коридору, частенько оглядываясь через плечо. Если бы не вопли, по-прежнему не стихавшие и потому могущие скрыть от нее звук их приближения, она бы даже не беспокоилась. В роли охранников клещи доказали свою неэффективность. Троица шелупони на стоянке была угрозой куда более серьезной.
Стены туннеля превратились из деревянных, заляпанных штукатуркой, в каменные, тоже небрежно замазанные слоями штукатурки. Из стен торчали беспорядочно вцементированные человеческие черепа с разной степенью сохранности плоти и свисающими волосами – они смотрели на нее, раззявив рты. В желтушном свете висевших между ними ламп казалось, будто черепа меняют выражения «лиц», когда Лиза проходила мимо них: то шок, то ужас, то расплывались в возмущении и гневе, которые, в свою очередь, вдруг сменял злонравный юмор. Непрекращающиеся крики, казалось, вырывались из их костлявых ртов. И хотя кровь из ее голени и бедра как будто текла уже не так обильно, раны пульсировали, и пульсации странным образом совпадали с криками, в хриплых глубинах которых, чудилось ей, она могла различить ритм, приливы и отливы мучительной боли. Ей вдруг стало так жарко, как никогда в жизни, пот буквально хлынул из пор, пропитав рубашку и джинсы. И так же внезапно Лиза замерзла, ее охватила дрожь такой силы, что она выронила топор и споткнулась об него. «Клещи, – мелькнула мысль. – Инфекция».
То ли крик становился громче, то ли слух – чувствительней, то ли одно и другое вместе. Более отчетливо слышимый в нем ритм приближался к знакомому, осмысленному, пока она не распознала во взлетах и падениях его биений слова, фразы, едва разборчивые оттого, что их не проговаривали, а выкрикивали. Осознав это, Лиза поняла, что слышит фразы поверх фраз, фразы, наслаивающиеся друг на друга и переплетенные друг с другом, – шесть, восемь, десять… – столько же, сколько и клещей, которые были на самом деле вовсе не клещами, а клетками душ. Две из вымученных цепочек слов, казалось, почти поддаются расшифровке, и если она еще немного сосредоточится, то вот-вот разберет их…
…она лежит обнаженная, раскинув руки и ноги, на двуспальной кровати в одном из номеров отеля «Уединение», не в силах унять охватившую ее дрожь, в то время как гротескно худая женщина, оседлав ее, вытягивает окровавленные петли кишок из зияющей раны под пупком Лизы и сваливает их на матрац. Где-то в глубине помещения включен телевизор, и играет музыка из сериала «Герои Хогана»  …
…она лежит обнаженная на ковре в изножье двуспальной кровати в другом номере отеля, парализованная, руки по швам, ноги вместе, а тощая, как жердь, женщина стоит на коленях рядом, ее волосы щекочут подбородок и плечи, когда она склоняется к шее Лизы, которую усердно пережевывает. Лиза слышит, как дыхание со свистом вырывается из дыры в дыхательном горле, прокушенном тощей женщиной, чувствует, как кровь льется в легкие, заполняет их, душит ее. Откуда-то издалека прилетел стрекот промчавшегося мимо отеля мотоцикла… 
…она лежит мертвая на кровати… 
…она лежит мертвая на ковре… 
…ее сердце сжалось, завязалось узлом, остановилось… 
…но она по-прежнему страдает от боли, ее нервы – раскаленная сеть, сковывающая ее сознание и не позволяющая ему покинуть ее… 
…мука, пронизанная другими эмоциями, горе настолько глубокое, что всем слезам мира никогда не наполнить его чашу, страх настолько глубокий, что в сто раз хуже боли, и от него безумно хотелось спрятаться, как пряталась она от темноты в детстве… 
…она бежала вниз по каменистому склону холма, острые камни ранили подошвы ног, низкие черные облака отражали оранжевое свечение на земле. Только бы не оступиться, не упасть, потому что они гнались за ней по пятам, они были так близко… 
…она кричала, моля о пощаде, когда несколько пар тощих рук затолкали ее головой вперед в узкую трубу в каменной стене, внутри которой ревело ослепительно белое пламя… 
…кровь ее кипела… мозги исходили паром… 
…она находилась внутри невероятно маленького пространства, расположенного в тюрьме, отделка которой не допускала общения ни с кем из других, кого она могла видеть в подобных камерах; заключенная здесь вместе со своей болью, воспоминанием о сложившейся ситуации, вместе с раскаянием, ужасом и яростью, лишь усиливавшими ее страдания, – черный коктейль, который мог бы стать менее горьким, если бы она могла поделиться его вкусом с кем-то еще, могла бы насильно влить его в них… 

Лизу вырвало, она согнулась пополам, судорожные движения желудка выжали из глаз потоки слез. Прямо перед ней, чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, остановилась приближавшаяся к ней фигура. Зрение Лизы затуманилось от слез, и она решила, что перед ней человек – болезненно худой, в высокой шляпе или короне, с браслетами на руках, усеянными шипами и лезвиями. Вытирая глаза, Лиза попятилась. Разведя в стороны руки с растопыренными пальцами, фигура пошла вперед. Лиза сплюнула. По веретенообразной форме фигуры Лиза уже поняла, кто перед ней, – та, которую видела в воспоминаниях, которые вогнали в нее клетки душ: это была Сефира. Наконец-то она нашла ее.
Сефира была ужасающа. Мало того, что похожа на скелет, двигалась она со странной механической грацией насекомого – богомола, пугающе огромного. (Кто же из ее подруг назвал Сефиру палочником? Знала бы она, насколько оказалась близка к истине!) Губчато-белую плоть Сефиры покрывала мозаика из того, что могло бы показаться осколками, мерцавшими в свете ламп тоннеля: как будто изначально Сефиру покрывало некое вещество, которое в один прекрасный момент вдруг растрескалось. Ее вытянутый вверх череп был из стекла и кости. Ее лицо отчасти напоминало человеческое: большие темные глаза, нос в виде пары прорезей, рот, усеянный костяными и стеклянными иглами. Глаза Сефиры сверкнули, и Лиза увидела, что они как бы запорошены мелким крошевом стекла. Злоба оживила ее лицо, придав ему выражение морды хищника, преследующего добычу, смерть которой утолила бы кое-что больше голода. Она подняла руки в защитном жесте, демонстрируя осколки стекла, торчащие из ее предплечий, превращая каждое в зазубренное лезвие.
Чистейший страх, острее, чем любой другой, что она испытывала за последние восемь дней (а точнее – никогда прежде), отбросил Лизу назад, за пределы досягаемости стеклянного оружия. На мгновение ее охватил безумный порыв бежать, вырваться из туннеля, забраться в свою машину с разбитым лобовым стеклом и мчаться как можно дальше от всего этого, мчаться так быстро, как только возможно. Ее заверения мадам Сосострис (и Гэри), яростная клятва самой себе эхом отозвались в памяти. Зеленые вопли утихли, но теперь она слышала, как пронзительно скрежещут друг о друга осколки стекла на теле Сефиры, когда та двинулась вперед, окружая ее оглушительной мерзкой фугой. Не опорожни Лиза желудок, охвативший ее ужас ускорил бы эту процедуру сейчас. Удастся ли ей убежать от Сефиры? Ответа у нее не было, но перспектива показать свою спину этому чудовищу была сейчас абсолютно непривлекательной. Каким бы это ни казалось невероятным, единственным разумным вариантом была схватка. Правой рукой Лиза потянулась за спину и вытащила из-за пояса джинсов разделочный нож.
Оружие подействовало на Сефиру мгновенно. Широко раскрыв глаза, она резко остановилась. Вид ножа поразил также и Лизу. Имена и символы, нацарапанные на его лезвии, сияли, светились белым светом причудливые созвездья в металлическом небе. Свечение отражалось от стеклянных доспехов Сефиры, превращая их осколки в жуткий калейдоскоп огней. Лиза держала нож наготове в правой руке, чтобы нанести прямой удар, а левую выставила перед собой, готовая отразить любую атаку. (Хотя ее совсем не ободряли шансы голых пальцев против осколков, торчащих из плоти Сефиры.) Лиза снова сплюнула. Дрожащим голосом она предложила:
– Может, поговорим?
Ответа нет. Все внимание Сефира сосредоточила на мясницком ноже.
– Я пришла за тем, что ты забрала у Гэри, – сказала Лиза. – Я шла по твоему следу. Я разобралась с людьми, которых ты послала, чтобы меня остановить, с твоими ловушками. Я разобралась с людьми из твоего офиса. Я прошла через заслон клещей – клеток душ. И теперь я готова биться с тобой, если потребуется. Не знаю, удастся ли мне убить тебя, но почти уверена, что смогу причинить тебе боль, и думаю, не малую. Скажи, может есть способ избежать этого: можешь ли ты отдать мне то, за чем я пришла? Я заберу это и уйду, и на этом покончим.
Кожа вокруг рта Сефиры пришла в движение, вздулась, превратившись в пару губ, а иглы в деснах втянулись, оставив на своих местах ряд зубов прямоугольной формы. Она заговорила тем же медовым голоском, который Лиза слышала в машине по телефону:
– Пришла заключить сделку с дьяволом?
– Едва ли ты дьявол, – ответила Лиза.
– Я настолько к нему близка, насколько к нему собираешься подобраться ты.
– Возможно. Наполовину ты права: я здесь, чтобы договориться.
– Ты это так называешь? – сказала Сефира. – Хорошо, я даю тебе то, что принадлежит мне по праву, а ты даешь мне… Что это было? О да, ничего.
– Ты меня не слушала. Ты возвращаешь мне сердце Гэри, а взамен я не убиваю тебя.
– А ты попробуй убить меня, – сказала Сефира. – Не думаю, что это предмет торга.
– Ладно, – сказала Лиза. – Чего ты хочешь?
– То, чего я хочу, у меня есть, – ответила Сефира. – Ты как будто веришь, что можешь угрожать мне болью, что боль – это то, чего я боюсь. Очаровательно. Там, откуда я родом, боль – это явление повседневной жизни. Как солнечный свет или воздух, часть окружающего, воспринимаемая как должное. И так было издавна, всегда, сколько я себя помню. А помню я себя так давно, что, честно говоря, этого могло, наверное, и не быть. Я пытаюсь сказать, что тебе придется добиться чего-то большего.
– Именно это я и собираюсь сделать, – сказала Лиза и сделала выпад, выставив перед собой нож.
Она надеялась застигнуть Сефиру врасплох, вонзить клинок ей в грудь до того, как та сообразит, что происходит. Однако, какой бы быстрой ни была Лиза (а она была быстрой, быстрее, чем когда-либо), Сефира все же успела махнуть правой рукой, чтобы отразить атаку; тем не менее, острие лезвия нашло пространство между двумя осколками стекла, торчащими из ее кожи, и оставило там глубокий порез. И слава богу, резиновая лента, намотанная на рукоять, позволила Лизе удержать нож, когда Сефира с шипением отдернула руку.
– Уверена, ты даже не почувствовала, – сказала Лиза, возвращаясь в защитную позу.
– Пытаюсь.
Сефира ударила тыльной стороной сжатой в кулак левой руки с разворота, но Лиза ждала удара и уклонилась. Менее готовой она оказалась к удару ногой справа, который нанесла Сефира, и хотя тот не достиг цели – нервного узла в левом бедре Лизы, – все же полоснул стеклянными бритвами, закрывающими пальцы ног, по ноге Лизы, разорвав джинсы и кожу под ними. С криком «Блин!» Лиза отшатнулась назад, ударившись каблуком о рукоять пожарного топора, который она до этого уронила. Пальцы ее сомкнулись на рукояти в тот момент, когда Сефира прыгнула на нее. Лиза запустила топор по полу, со всей силы постаравшись придать ему вращение. Сефира попыталась подпрыгнуть над ним, но ошиблась в расчете и приземлилась левой ногой на рукоять, запнулась и едва не напоролась на нож в вытянутой руке Лизы. Пока Сефира пыталась удержать равновесие, Лиза атаковала, нанося колющие и режущие удары, используя свое пре- имущество. Сефира встречала ее удары сначала здоровой рукой, затем рукой раненой, металл и стекло звенели, встречаясь. Лиза зацепила ее до крови еще пару раз. Ни одна рана не была такой глубокой, как первая, хотя при каждом ранении Сефира резко выдыхала. Она нацелила удар по левой ноге Лизы, но, кажется, сама не поверила в способность нанести его с нужной скоростью, и Лиза убрала ногу за пределы досягаемости удара, одновременно развернув нож и вонзив его в бедро Сефиры с такой силой, что лезвие, пробив его насквозь, вышло с другой стороны. Сефира с криком отпрянула назад. На этот раз резина на рукояти ножа не помогла Лизе удержать оружие в руке. С глазами, полными шока и паники, Сефира зашаталась и опустилась на колено раненой ноги и схватилась за рукоять в попытке вытащить нож из раны. Лиза двинулась к ней.
На занятиях карате самым сложным для Лизы был свободный спарринг. И не из-за излишней своей робости, – как раз наоборот. Бойцом она была азартным, ее удары руками и ногами подпитывались злостью по отношению к сопернице, которую она распаляла в себе, едва лишь пересекала границу синей ленты спарринг-ринга. На турнирах, где она выступала в качестве носительницы белого и желтого поясов, ее напористость принесла ей череду побед. Однако, как только она получила зеленый пояс и начала встречаться на ринге с более опытными бойцами как в своем додзё, так и на тех же турнирах, в которых раньше доминировала, эффективность ее стратегии снизилась, поскольку ее натиск ошеломлял не всех соперников, и они с большей вероятностью находили и использовали открывавшиеся перед ними возможности. Обескураженная, она пропустила один турнир, затем два, а следом и целый осенний сезон. Инструкторам школы, интересовавшимся, все ли у нее в порядке, она отвечала, что хочет сосредоточиться на других аспектах своей подготовки, на технике рук, формах и комбинациях самообороны, – чем она и занялась, правда, уже не с таким энтузиазмом.
Наконец после спарринг-класса, на котором Лиза проиграла все поединки, в том числе и встречу с начинающей, которую по идее должна была победить с легкостью, старшая ученица по имени Джесс, обладательница коричневого пояса, пригласила ее в паб «Уголок Питера», на «разбор полетов». Оценка выступления Лизы была проста:
– Вся твоя проблема в том, что ты злишься.
– А разве не так надо биться? – спросила Лиза.
Джесс покачала головой и сделала глоточек крепкого сидра.
– Ты путаешь злость с агрессией, – сказала она. – Это нормально. Большинство людей считают: когда выходишь драться, даже если это свободный спарринг, ты должен хорошенько разозлиться. Это потому, что нормальному человеку на самом деле довольно сложно сцепиться физически с другим человеком. Нужна работа над собой. Проблема в том, что злость штука ненадежная. Она вынуждает тебя перегружать свои атаки на начальном этапе, и потому к концу боя ты выматываешься. Она делает тебя неаккуратной, безрассудной, дает твоим оппонентам массу возможностей, которые они не должны были получить. Звучит знакомо, согласна?
Лиза кивнула, щеки ее порозовели.
– Если хочешь продолжать спарринги, – продолжила Джесс, – необходимо переходить от злости к агрессии. Агрессия – это сила, но она более невозмутима и выдержана. Она умнее и находчивее. Она сочетает в себе технику и обучение. Твои эмоции могут оставаться высокими, но ты направляешь их на то, чтобы помочь себе биться лучше, – Джесс отпила еще сидра. – Если поработаешь над развитием своей агрессии, то сможешь надрать задницу мне, причем легко.
Возможно, Джесс и преувеличивала, но уверенность, с которой она озвучила это предсказание, обнадежила Лизу и побудила возобновить спарринги. Произошедшее очень напоминало клише из всех когда-либо просмотренных ею фильмов о спорте: умудренный опытом ветеран дает перспективному, но разочарованному новичку совет, который позволяет тому поднять свои результаты на новый уровень, однако переосмысление подхода Джесс к бою сработало для Лизы; и хотя вскоре после их разговора Джесс бросила школу карате – отправившись на Аляску по неизвестным Лизе причинам, – Лиза подозревала, что, останься Джесс рядом, ее предсказание вполне могло сбыться.
Теперь, в самый разгар схватки с Сефирой, именно в такой режим поединка и перешла Лиза, мобилизуя свои страх и ужас на внимательное слежение за каждым движением Сефиры, попытку уловить намек на ее готовность к следующей атаке. А еще она была очень зла – накопившиеся потрясения и муки последних восьми дней подлили масла в огонь эмоций, достаточно накаленных, чтобы расплавить сталь, вырывающихся, казалось, из глубины ее костей. Лиза ощущала, как сернистое облако, которое она втянула в себя за пределами Денвера, когда у нее сменились зубы, и которое грозило вырваться из нее во время последнего разговора с Гэри, – высвобождается в ее крови, прокатывается по всему телу, его буйство заставляет ее двигаться быстрее, наносить удары сильнее. Где-то на задворках ее разума внутренний голос пролепетал что-то о последствиях, но она проигнорировала его.
Стиснув зубы, превратившиеся в клыки, Сефира выдернула тесак, и из раны в ноге брызнула на пол прозрачная жидкость. С оружием в левой руке она поднялась на ноги. Лиза обошла Сефиру справа, раздумывая, не схватить ли топор, оставшийся лежать за ее спиной. Сефира угадала ее замысел и отпихнула топор раненой ногой, поморщившись от усилия. Сохраняя дистанцию, Лиза продолжала кружить, подняв руки и приблизившись почти вплотную. Сефира сделала ложный выпад правой рукой, а ударила левой, но Лиза уклонилась. Сефира стала отступать, направляясь, как поняла Лиза, к мотелю и перспективе бегства. Пытаясь спровоцировать ее к продолжению борьбы, Лиза подошла ближе, чем ей хотелось, рискуя попасть под удар ножа, символы на его лезвии все еще светились сквозь прозрачную пленку крови Сефиры. Сефира нанесла режущий удар, Лиза увернулась и нанесла удар кулаком по руке, который, если бы попал, выбил бы из нее нож. Сефира махнула лезвием в противоположном направлении, зацепив его кончиком по верхней части предплечья Лизы. Лиза нанесла удар ногой с разворота по правому колену Сефиры, но промазала, и Сефира подступила ближе, чтобы повторить свой прием и вонзить тесак в бедро Лизы.
По обе стороны от них в канавах вибрировали клетки душ, наполняя проход-туннель металлическим звоном своих содроганий. Сефира ударила Лизу ногой, но Лиза повернулась вправо и, подняв ногу Сефиры, заблокировала ее – это позволило ей нанести боковой удар ногой Сефире в живот, сила которого отбросила ту назад. Раненая нога не выдержала, и Сефира полетела в траншею, полную клеток душ. Падая, она раздавила несколько, выпустив смешанные крики в зеленый туман. Сефира изо всех сил старалась выпрямиться, подняться, но оставшиеся целыми клетки душ воспользовались ее близостью, чтобы развернуть лапки и хоботки и вцепиться в ее конечности. Некоторых удалось отшвырнуть, но их было слишком много, чтобы справиться со всеми, – они пронзили ее руки и ноги, бока и шею. Крича от ярости, Сефира выбралась из канавы, увешанная клетками душ. Она отсекала их от себя тесаком, отдирала свободной рукой, зеленые визги закружились вокруг нее.
Лиза встала между Сефирой и дорогой к мотелю. Из множества порезов текла прозрачная кровь, Сефира зарычала, размахивая ножом. Лиза приготовилась к атаке, но прежде чем Сефира успела нанести удар, она вдруг забилась в конвульсиях: спина выгнулась дугой, руки затряслись, и боль, которую причиняли клетки души, скрутила ее. Даже сквозь оглушающие зеленые визги было слышно как кричит Сефира. Основываясь на своем опыте работы только с двумя наборами воспоминаний, Лиза оценила бы это количество в десять раз как смертельное или, по крайней мере, выводящее из строя. Сефиру, как пьяную, шатало из стороны в сторону, однако она не теряла ни опоры под ногами, ни ножа, размахивая им. Она мотала головой, пытаясь отогнать воспоминания, заполнившие ее разум. Лиза не была уверена, что Сефира ее видит, и поэтому не приближалась к ней. Вместо этого она последовала за Сефирой, когда та, прихрамывая, выбралась из облака визгов и зашагала по переходу, размахивая ножом. Под аккомпанемент криков клеток душ они миновали приклеенные к стенам черепа (Лиза нагнулась, чтобы поднять топор), миновали участок туннеля, где белую штукатурку пронизывали прожилки древесного угля – дуги, спирали и петли, напоминавшие символы странно знакомого алфавита. Несколько завитушек сложились в слова, которые все же удалось прочесть: «алтарь», «клетка» и «мясо».
Проход впереди открывался в более просторное помещение – пещеру размером с небольшой дом. Стены были завешены гобеленами, одни яркие и новые, другие выцветшие и обветшалые. Когда Лиза вошла туда, хор криков стих почти до нуля, как будто она удалилась от канавы на большое расстояние. Сефира направилась прямиком к трем длинным металлическим столам, освещенным группой торшеров со вцементированными в пол электрическими проводами. На одном из столов стоял большой красный холодильник с открытой белой крышкой – цель Сефиры. Вид незамысловатого пластикового контейнера казался таким же шокирующим, как и все, с чем Лиза сталкивалась, его отделанные искусственной кожей бока напоминали о насилии, которое швырнуло ее на этот путь, привело ее сюда. Она бросилась на Сефиру, держа топор в обеих руках крест-накрест. Уже стоя у столов лицом к ним, Сефира не успела повернуться, чтобы встретить атаку Лизы. Рукоятью топора, прижатой правой рукой к телу, Лиза по инерции толкнула торшеры и те стали опрокидываться друг на друга, как множество тоненьких лязгающих костяшек домино, хлопая разбивающимися об пол лампочками, раскатывая в стороны абажуры. Удивительно, но Сефира не выпустила нож, даже когда на нее повалились торшеры, образовав импровизированную клетку. Отступив назад, Лиза перехватила топор покрепче, подняла его и опустила на голову Сефиры. Свободной рукой Сефира схватила торшер и выставила перед собой, в снопе искр отклонив лезвие топора. Затем обрушила торшер на Лизу, абажур смялся, а лампочка ударилась о ее голову с такой силой, что у нее все побелело перед глазами, она споткнулась. Расшвыряв торшеры, Сефира освободилась от них. Лиза было собралась вновь поднять топор, но Сефира схватилась за рукоять и, вырвав оружие из рук Лизы, отбросила его в сторону. Одним плавным движением она шагнула вперед и заключила голову Лизы в «стальной зажим», прижимая ее лицо к иззубренному изгибу своего бока. Захват вышел неидеальным – Лизе удалось втиснуть свой подбородок и рот под предплечье Сефиры, – но она все еще не оправилась от удара торшером, и этого оказалось достаточно, чтобы удерживать ее.
– Вот что я тебе скажу, – заговорила Сефира. Она нацелила острие тесака в левый глаз Лизы. – Ты проиграла.
Лиза раскрыла рот как можно шире и впилась зубами в руку Сефиры, вгрызаясь в утыканную стеклом плоть. Кровь со вкусом горелого металла заполнила рот. Сефира закричала, ее хватка ослабла. Зубы вонзились дальше, в натянутые напряжением мышцы, Лиза ухватила руку Сефиры обеими ладонями и сломала ей запястье. Нож выпал. Одновременно Лиза отдернула голову назад, отрывая израненный рот от предплечья Сефиры. Сефира заорала, выпустив Лизу и оттолкнув от себя. Лиза выплюнула шмат горького мяса на пол и схватила нож. Прижимая к себе правую руку, с выражением на лице, напоминающим недоверие, Сефира смотрела, как Лиза сокращает разделяющее их расстояние.
– Все равно ты проиграла, – проговорила она за мгновение до того, как Лиза вонзила нож сквозь осколки стекла, покрывавшие ее грудь, прямо в сердце. Из раны фонтаном ударила кровь. Сефира начала поднимать правую руку к груди, словно желая убедиться, что клинок пронзил ее.
Сквозь рукоять Лиза почувствовала, как орган содрогнулся и… остановился. Рука Сефиры упала. Когда осознание только что произошедшего настигло Сефиру, черты ее лица исказил страх, словно она увидела, как в окружающих тенях сгущается ад, от которого она так долго бежала. Затем глаза ее потеряли фокус, и она рухнула на землю, прозвенев стеклянными доспехами. Лиза оставила нож в ее теле.
На краткое мгновение на том месте, где стояла Сефира, появилось нечто – силуэт из дымчатых линий, словно ее набросок. Затем силуэт как бы втянулся в себя, будто его протащили через невидимую прореху в воздухе, и – исчез. Драпировки стен зашевелились. От трупа Сефиры исходило шуршание – Лиза наблюдала, как он жухнет и коробится, плоть превращается в пыль, осколки стекла мутнеют и рассыпаются. В считанные секунды от нее осталась лишь куча праха и битого стекла вокруг мясницкого ножа – и все это посреди лужи вязкой бесцветной крови, уже начинавшей впитываться в пол.
На Лизу обрушилось колоссальное изнеможение; продолжительный выброс адреналина, который поддерживал ее во время схватки с Сефирой, спадал, оставляя головокружение и слабость. Колотые раны в голени и бедре, порезы на ноге, на руке горели. Медный привкус ее собственной крови смешался с едким послевкусием крови Сефиры. Она отхаркнула, сплюнула, вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Губы ее тряслись. Она чувствовала, будто вот-вот лишится чувств, и изо всех сил противилась этому. Она закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы замедлить бешеный галоп сердца до кентера , затем до рыси, а уже потом до темпа, приближающегося к спокойному шагу.
Когда Лиза открыла глаза, она увидела холодильник – объект ее кошмарных поисков. Колени дрожали, когда она пробиралась сквозь ряды торшеров к металлическому столу, на котором он стоял. Стол же, скрытый от глаз красной глыбой контейнера, был засыпан чем-то напоминающим большие, медового цвета, леденцы. Под янтарными россыпями на полированной поверхности стола парил Гэри – обнаженный, со вскрытой грудью и пустым лицом. Лиза заглянула в холодильник. Пусто. Ужас сдавил горло, она подняла один из кристаллов и увидела вплавленное в него колечко мяса. Он проверила другой, третий, проверила все – результат был тем же. Вывод напрашивался сам собой: здесь находились сердце и другие органы Гэри, извлеченные Сефирой и готовые к употреблению.
Сефира оказалась права: она проиграла.

X

Пока Лиза прятала тесак под запаску, из фиолетового дома вслед за ней поспешно вышла мадам Сосострис.
– Что-то еще? – спросила Лиза, опуская крышку багажника.
– Вы должны кое-что знать, – сказала мадам Сосострис. – Когда я брала карты из колоды, пустая карта…
– Вы о белой карте? Она что-то означает?
– Вот именно: ничего не означает. Или означает все. Понимаю, может показаться, что я несу бессмыслицу. Простите. Попробую еще раз. Карты, что я вытянула для вас, функционируют не только сами по себе, но и во взаимосвязи друг с другом. Представьте себе, как слова в предложении могут влиять друг на друга, и вы ухватите основную идею. Пустая карта дестабилизирует прочтение концепции других карт, как правило, потому, что в игре имеется какой-то элемент, который колода не может учесть.
– Другими словами, вы хотите сказать, что информация, которую вы мне дали, неверна?
– Нет, – покачала головой мадам Сосострис. – Информация скорее неполная, и в этом, учитывая серьезность обстоятельства, я не вижу ничего хорошего.
– А мы можем это как-то исправить?
– Насколько мне известно, нет. Но последним человеком, для которого я вытаскивала из колоды белую карту, был Обри Бирн.
– Ваш друг, – кивнула Лиза. – Тот, которого встретил в аду Гэри.
– Он самый.
Лиза закрыла багажник:
– Спасибо, что рассказали об этом, однако мне пора уезжать.
Над головой в темном небе пронесся метеор к своей огненной кончине. Что означало это знамение, если это было знамением, Лиза и предположить не могла, и не спросила у мадам Сосострис. Со своей стороны, медиум ничего не сказала.

XI

Лиза оперлась ладонями о металлический стол и принялась рассматривать «засахаренные» кусочки органов Гэри. Под ними в своем отражении лежал недвижимый Гэри. Она по-прежнему не могла заставить себя смотреть на открытую каверну его груди, и это, учитывая всю ту жуть, что ей уже пришлось увидеть, могло показаться странным, но она ничего не могла с собой поделать. Нервы в ее руках и ногах горели огнем, во рту ощущался мерзкий привкус. Она задержала взгляд на том, что было сердцем Гэри, а сейчас представляло собой нечто похожее на мясной набор. Горькое, невыразимое чувство, похожее на скорбь, обрушилось на нее.
Знала ли, предвидела ли мадам Сосострис, что такой окажется конечная точка путешествия Лизы? Как такое стало возможным? Разве она не говорила, что убийство Сефиры отменит все ее магические действия? Говорила, хотя Лиза не просила ее пояснить это заявление, уточнить, что именно произойдет. Вместо этого она вообразила, что, как только Сефиры не станет, Гэри волшебным образом восстановит свою целостность, – подобно тому, как в фильмах о вампирах уничтожение главного исцеляет каждого, кто уже начал обращаться. (И по мере того, как ее глаза и зубы неуклонно менялись, она добавила свое собственное состояние в список того, что повернет вспять смерть Сефиры, – пока, однако, в себе самой никаких изменений она не ощущала.) «Видимо, разные монстры – разные правила», – подумала она. Возможно, именно в этом и заключался смысл последнего и загадочного предупреждения мадам Сосострис – попытки подготовить ее к этому моменту? И если та знала, что все произойдет именно так, зачем было отправлять Лизу в погоню? Зачем было подвергать ее испытаниям последних восьми дней?
Она потянулась к ближайшему «леденцу», взяла его в руку. Шероховатая поверхность леденца казалась теплой, будто его изготовили совсем недавно. Она поднесла его к носу. Запах от него шел невероятный – одуряющий, приторно-сладкий, от которого рот ее тотчас наполнился слюной, а в желудке, все еще побаливающем, пробудился голод. Она быстро опустила кристалл на стол. Едва она это сделала, как образ Гэри вздрогнул.
– Эй, – окликнула она. – Гэри? Слышишь меня?
Он не ответил. Лиза чувствовала его присутствие в зеркальном пространстве, даже когда одновременно осознавала, что он лежит на раскладушке в подвале дома мадам Сосострис в Гугеноте, это ощущение было сродни ее способности читать граффити у входа в это помещение и ее знанию того, что металлические клещи называются клетками душ. Она запустила по столу еще один сладкий кристалл, и Гэри снова вздрогнул.
Быть может, «отменить» – не совсем верное слово для описания того, как смерть Сефиры повлияет на результаты ее манипуляций. Быть может, то, что она сотворила, отменить уже нельзя. Но если их нельзя отменить, «отмотать назад», то, возможно, их можно было бы освободить от намерения, которое их побудило, отвязать от планов, частью которых они являлись, и… что? Переориентировать? Сбросить со счетов, отказаться? Она сама не до конца понимала, над чем сейчас размышляет. Хотела ли она отпустить Гэри навстречу смерти, навстречу тому, что могло его ждать помимо обратного путешествия в Расколотую землю? Или хотела оставить его здесь, сделав из него этакого пажа – «Мой личный зомби»? Судя по всему, возобновления жизни, которой она жила чуть больше недели назад, не было в картах. Значит ли это, что ей придется взять на себя роль Сефиры – охотиться на неверных, одиноких и слабых? Омерзительная перспектива. Должна ли она уехать отсюда, искать более инфернальной обстановки? Если предположить, что ей удастся выяснить, как туда попасть, мало верилось в то, что в Расколотой земле ей будут рады. Существует ли другой ад, готовый принять ее? Во время их обмена репликами в машине Сефира назвала ее как-то необычно, чем-то похожим на пустую карту мадам Сосострис. Должна ли она создать новый ад, править в нем как королева массой проклятых, тщательно отобранных, с Гэри-рабом при ней? Нарисованная воображением картина получалась в равной степени абсурдной и отталкивающей.
На худой конец можно оставить засахаренные остатки сердца Гэри на столе и уйти прочь отсюда, не оглядываясь назад. Можно снять остатки с банковского счета и использовать наличные, чтобы начать новую жизнь, оставив все заботы о Гэри на мадам Сосострис. Вот только как же с такими глазами, а особенно – зубами, осуществить первую часть этого плана? Не устраивала ее и вторая половина. Не потому, что она была чем-то обязана Гэри: она спасла мужа от худшего из планов Сефиры в отношении него, причем гораздо более высокой ценой, чем могла предположить. Однако если между ними не все гладко, она готова бросить все как есть. Нет, то, что ее беспокоила идея оставить дело незавершенным, связано скорее с ней самой, с ее желанием довести начатое до конца, каким бы несовершенным оно ни казалось.
Несомненно, существовали и другие возможности, которые просто не пришли в голову, но в данный момент перед ней оставался открытым лишь один путь. Прежде чем Лиза успела передумать, она выбрала ближайший «леденец» и раскусила его пополам.
Вкус не был похож ни на что из того, что Лиза когда-либо пробовала: молочная сладость, ничуть не контрастирующая, а скорее подчеркивающая насыщенный железистый привкус красного мяса. Она проглотила откушенный кусок, сунула в рот вторую половинку «леденца» и потянулась за другим. Пока жевала, Лиза чувствовала, как вкус словно плавится, расползаясь на языке, заполняя рот, становясь глубже и сложнее. Ей бы ужаснуться, почувствовать отвращение… однако эти эмоции таяли, отходили на второй план по сравнению с удовольствием от наполнявшего рот восхитительного вкуса. Сладкий восторг смешался с зеленовато-желтым буйством, все еще не утихшим в ее венах. В серебристом пространстве стола с Гэри что-то происходило, он вдруг заметался из стороны в сторону, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы. Однако, видя, как он корчится, Лиза продолжала поглощать засахаренные кусочки мяса, во вкусе которых угадывались нотки фруктов – персиков, груш и яблок. В тонкостях его оттенков заключался целый мир знаний, как будто испытать это наслаждение означало проникнуть в сознание, которое его измыслило. Она поняла, что написано в преддверии этой комнаты, точное расположение места и как из него попасть в Расколотую землю, поняла природу роев и как их призывать и использовать. И еще многое, многое другое дожидалось ее внимания.
С засахаренным мясом было покончено, ничего от него не осталось, кроме сладкого сока, который Лиза высасывала из кончиков пальцев, царапая их о зубы, не обращая на это внимания, – медный привкус крови лишь дополнял аромат. Она опустила взгляд на стол, увидела свое отражение, глядевшее в ответ на нее: остекленевший взгляд черных глаз, к нижней губе прилип кусочек «леденца». От Гэри не осталось и следа. Значит, все в порядке. Она знала – или думала, что знала, – что произошло с ним. Он был в ее власти как бы банально ни звучали эти слова. Теперь ей придется решать, что делать с ним.
Она поняла, как легко будет не столько восстановить, сколько замаскировать свою внешность. Желтое облако и заключенная в нем сила больше не заперты в ее мозгу и всецело принадлежали ей – она могла использовать их по своему усмотрению. Образ ее изменился – она снова стала Лизой Мартинес. Раны ее ныли; она сосредоточилась на них – и раны закрылись.
Оставаться здесь причин не было. Она могла бы занять гнездо Сефиры, но чего ради? Теперь она знала, что где-то по западному краю континента бродит еще одна представительница ее вида, член Разбитой Компании, и как только она узнает об уничтожении Сефиры, тотчас отправится в путь, чтобы бросить вызов Лизе в борьбе за мотель «Уединение». Одолев одного суккуба, Лиза обрела твердую уверенность в исходе нового поединка, да только зачем ей это? Она не горела желанием заниматься работой истребительницы демонов. Чего ей больше всего хотелось – так это вернуться в свой дом и в свою постель, населенные, увы, горькими воспоминаниями.
Оставив холодильник там, где он стоял, она стала пробираться через поваленные торшеры. При этом слизнула с нижней губы последний осколочек «леденца», смакуя кратковременный всплеск ароматной сладости на языке. Наверное, трудно будет удержаться и не отведать этой сладости снова, особенно теперь, когда она знала, как ее приготовить. Выходя из комнаты, она прихватила мясницкий нож с собой.

В Париже, в пасти Кроноса

I

– Знаешь, сколько они дерут за коку?
– Сколько? – спросила Васкес.
– Пять евро. Каково, а?
Васкес пожала плечами. Она знала, что этот ее жест вызовет раздражение у Бьюкенена, который едва ли не с патологическим удовольствием жаловался буквально на все в Париже, – от отсутствия кондиционера в поезде, следовавшем из аэропорта Руасси-Шарль-де-Голль, до тесноты гостиничных номеров, но в конце концов, у них имеется счет на представительские расходы, и каким бы скромным тот ни был, она не сомневалась в том, что пятиевровая кола вряд ли его истощит. В голове как-то не укладывалось, что профессионалы должны беспокоиться о стоимости приобретаемой газировки.
Слева от нее Авеню де ла Бурдонне казалось на удивление спокойным; справа же в интерьере ресторана колыхался разноязычный шум: в преобладающий английский вплетались немецкий, испанский, итальянский и даже немного французский. Перед ней и позади за столиками на тротуаре сидели почти в равном количестве пожилые мужчины, читавшие газеты, и молодые пары в солнцезащитных очках. Послеполуденный солнечный свет разлился по округе белой краской, высветлив все на несколько оттенков, превращая низкие здания на другой стороне Авеню в нечеткие прямоугольники. После того как они с напарником перекусят, ей надо будет вернуться в один из сувенирных магазинов, мимо которых они проходили по дороге сюда, и купить солнцезащитные очки. Еще один пункт статьи расходов, который вызовет недовольство Бьюкенена.
– M’sieu? Madame? – вернулся их официант, на удивление средних лет. – Vous êtes…
– Вы же говорите по-английски, – заметил Бьюкенен.
– Да, конечно, – откликнулся официант. – Вы готовы сделать заказ?
– Я возьму чизбургер, – сказал Бьюкенен. – Среднепрожаренный. И колу, – добавил он, поморщившись.
– Будет сделано, – кивнул официант. – А для мадам?
– Je voudrais un crêpe de chocolat, – сказала Васкес. – et un café au lait.
Выражение лица официанта не изменилось.
– Très bien, Madame. Merçi, – проговорил он, а Васкес передала ему меню.
– Чизбургер? – спросила она, когда официант удалился в ресторан.
– А что? – спросил Бьюкенен.
– Так, ничего.
– Да, я люблю чизбургеры. Что в этом дурного?
– Ничего. Не бери в голову.
– Только потому, что я не желаю есть какую-то французскую стряпню – ой, un crêpe, s’il vous-plait! 
– А вот это все, – Васкес кивнула, имея в виду окружающую обстановку, – ускользает от твоего внимания?
– Мы же не за этим сюда приехали, – проворчал Бьюкенен, – а за мистером Уайтом.
Васкес невольно вздрогнула:
– Почему бы тебе не говорить чуть погромче? Не уверена, что все в кафе тебя услышали.
– Думаешь, они понимают, о чем идет речь?
– Да не в этом дело.
– Вот как? А в чем же?
– В секретности операции.
– Ого. Это ты из фильмов о Борне набралась?
– Кто-нибудь случайно слышит что-то, что ему не нравится, достает свой мобильник и звонит в полицию…
– Это большое недоразумение, офицеры, мы просто говорили о фильмах, ха-ха…
– …а время, которое мы потеряем на то, чтобы утрясти все вопросы, полностью похерит график Пахаря.
– Да не волнуйся ты, – отмахнулся Бьюкенен, но Васкес с удовлетворением отметила, как бледнеет его лицо при мысли о недовольстве Пахаря.
На несколько мгновений Васкес откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, солнце окрасило багровым внутреннюю часть ее век. «Я здесь», – подумала она, большой город вокруг словно давил ей на основание черепа, ощущение мало чем отличалось от того, что она чувствовала во время патрулирования улиц Баграма, разве что казалось чуть менее неприятным. Бьюкенен спросил:
– Так ты уже бывала здесь?
– Что? – ослепленное солнцем, ее зрение «упростило» Бьюкенена до темного силуэта в бейсболке.
– Здорово тарахтишь по-французски. Похоже, провела здесь какое-то время. Училась в колледже? Что-то вроде программы обучения за рубежом?
– Не-а, – ответила Васкес.
– «Не-а» – что?
– Первый раз в Париже. Черт, до того как я завербовалась, самой удаленной от дома была поездка в Вашингтон в выпускном классе.
– Прикалываешься.
– Угу. Пойми меня правильно. Очень хотелось увидеть Париж, Лондон… все, в общем. Вот только деньги… Денег не было. Ближе всего к своей мечте оказывалась, когда смотрела фильмы с уроками французского для четвертого класса мадам Антоска. Одна из причин поступления на военную службу: я решила, что увижу мир, а заплатит за это армия.
– И как, получила что хотела?
– Так я же здесь, не так ли?
– Только не благодаря армии.
– Нет, именно из-за армии. Точнее, из-за нее и агентов спецслужб.
– Ты все еще считаешь, что мистер… ах, простите, Сами-Знаете-Кто – работает на ЦРУ?
Нахмурившись, Васкес понизила голос:
– Кто его знает? Я даже не уверена, что он был одним из наших. Этот акцент… Он мог работать на британцев или австралийцев. Мог быть русским, вернувшимся в город, чтобы свести кое-какие счеты. Где бы он ни подцепил свое произношение, чувак был не простым кадровым военным.
– Было бы смешно, если бы он сидел на зарплате у Стиллуотера.
– Ну да, обхохочешься, – сказала Васкес. – А как насчет тебя?
– А что насчет меня?
– Полагаю, это твоя первая поездка в Париж?
– А вот тут ты ошибаешься.
– Теперь прикалываешься ты.
– Почему? Потому что заказал чизбургер и колу?
– Среди прочего – да.
– Мы в выпускном классе ездили на неделю в Париж и Амстердам. Когда учился в колледже, в конце второго года обучения родители брали меня на месяц во Францию, – реагируя, должно быть, на выражение ее лица, Бьюкенен добавил: – Попытка разорвать отношения, в которых я тогда находился.
– Нет, я не о том. Просто пытаюсь представить тебя студентом колледжа.
– Улет. Тебе никогда не называли приколисткой?
– И как – сработало? Я о задумке твоих родителей.
Бьюкенен покачал головой:
– Я вернулся в Штаты и сразу же заделал ей ребенка. А к концу лета мы поженились.
– Романтично, ничего не скажешь.
– Как-то так, – Бьюкенен пожал плечами.
– Вот почему ты пошел служить – надо было кормить молодую семью?
– И да, и нет. Отец Хайди владел несколькими ресторанами «Макдональдс», в течение первых шести месяцев нашего брака я попробовал работать замдиректора одного из них.
– С твоими навыками общения с людьми ваш брак, наверное, можно назвать счастливым?
Реплику, уже готовую сорваться с губ Бьюкенена, остановило появление официанта, обремененного напитками и едой. Он поставил перед ними тарелки со словами «мадам», «мсье», а затем, раздавая напитки, поинтересовался:
– Все в порядке? Ça va?
– Oui, – ответила Васкес. – C’est bon. Merçi.
Официант отвесил легкий поклон и удалился.
В то время как Бьюкенен приноравливался, как бы получше взяться руками за свой чизбургер, Васкес проговорила:
– А я и не подозревала, что ты женат.
– Был … – уточнил Бьюкенен. – Во-первых, она вовсе не обрадовалась моему назначению, а когда дерьмо попало на вентилятор… – Он вгрызся в бургер. С полным булкой и мясом ртом он договорил: – Военный трибунал послужил тем поводом, в котором она нуждалась. «Не вынесла позора» – именно так и сказала. Унижением от того, что она была замужем за одним из охранников, замучивших до смерти невинного человека. Мол, каким примером я буду для нашего сына? Я пытался… Я пытался объяснить ей, что все не так. Что все было не… Ну, ты понимаешь, о чем я.
Васкес изучала свой затейливо свернутый блинчик:
– Ага, – обронила она. Мистер Уайт отдавал предпочтение кремневому ножу для работы, которую называл «тонкой».
– Раз уж ей так хотелось – хорошо, пусть, черт с ней. Но она сделала так, что я не могу видеться с сыном. Едва она решила, что мы расходимся, как тут же появился ее отец с деньгами на адвоката. Этот кретин звонит мне… прямо посреди заседания военного трибунала и говорит, что Хайди подает на развод… я не удивлен… мол, они собираются облегчить мне задачу: никаких алиментов, никаких пособий на ребенка, ничего. Единственная закавыка в том, что я должен отказаться от своих прав на все вышеперечисленное. В случае моего несогласия у них готовы документы на меня в суд, и как, мол, я оцениваю свои шансы перед судьей? Какой у меня оставался выбор?
Васкес попробовала кофе. Она увидела свою мать, придерживавшую для нее входную дверь, не в силах встретиться с ней взглядом.
– Скверно, конечно, что тот несчастный ублюдок умер – как там его звали? Если у тебя есть что-то, что, по-твоему, я должен знать…
– Махбуб Али, – сказала Васкес. «Да что ты за человек? – кричал ее отец. – Как вообще человек может участвовать в таких вещах?»
– Махбуб Али, – повторил Бьюкенен. – Скверно вообще все, что с ним случилось. Хотелось бы также знать, что происходило и с остальными из нас.
Остаток трапезы они провели в молчании. Когда официант вернулся и предложил им десерт, оба отказались.

II

Васкес составила список причин, по которым им следует пересечь Авеню и до Эйфелевой башни шагать на своих двоих, – от «это открытое, многолюдное пространство: не придумать лучшего места для анализа деталей плана» до «я хочу увидеть эту чертову Эйфелеву башню до того, как помру». Однако Бьюкенен согласился без возражений, не жаловался он и на пятнадцать евро, которые она потратила на солнцезащитные очки по пути туда. Васкес не было нужды спрашивать: наверняка он мыслями вернулся в бетонную комнату, которую они называли Клозетом с ее пропитанным вонью страха и мочи воздухом.
Сама же она изо всех сил старалась не думать о камере под подвалом тюрьмы, куда привел ее Зови-Меня-Просто-Билл. Это произошло, должно быть, через неделю после того, как высокий грузный мужчина, цэрэушник, она это точно знала, начал все свободное время проводить с мистером Уайтом. Васкес проследовала за Биллом вниз по залитым бетоном ступеням лестницы, ведущей из лабиринта подвала с особо ценными пленниками, заключенными в разных его камерах (не говоря уже о Клозете, точное местонахождение которого она так и не смогла определить), в полуподвальный этаж, где он щелкнул кнопкой большого фонарика, который нес в руке. Луч прошелся по кирпичным стенам, по кучам разнообразного хлама (какие-то запчасти для самолетов советской эпохи, какие-то инструменты для ремонта этих деталей, кое-что не такое древнее: горы туалетной бумаги, коробки с пластиковыми столовыми приборами, пара больничных каталок). Они подошли к низкому дверному проему, открывавшемуся на высеченные из камня ступени, вогнутые поверхности которых свидетельствовали о прохождении многих поколений ног. Все это время Зови-Меня-Просто-Билл рта не закрывал: читал лекции, подробно рассказывал историю тюрьмы с того времени, как здесь располагался ремонтный центр для советских самолетов, до тех пор, пока какой-то офицер КГБ не решил, что здание идеально подходит для размещения заключенных, и это изменение поддержали все, кто впоследствии владел им. Васкес изо всех сил старалась быть внимательной, особенно когда они спустились по последнему пролету лестницы и воздух сделался теплым и сырым, а камень по обе стороны – влажным.
– А еще раньше… – рассказывал оперативник ЦРУ. – О, раньше… А вы знали, что на этом месте останавливался отряд армии Александра Македонского? Информация, говорят, достоверная.
Лестница заканчивалась просторной круглой площадкой. Потолок был ровным и низким, а стены – не более чем смутными очертаниями. Луч фонарика Зови-Меня-Просто-Билла поблуждал по полу и выхватил символ, высеченный в скале у их ног: неровный круг диаметром с крышку канализационного люка, разбитый примерно на восьми часах. По окружности он был вымазан чем-то черным, а внутренняя часть представляла собой похожий на карту рисунок из темно-коричневых пятен.
– Подержи-ка.
Билл передал Васкес фонарик, и две-три секунды она светила ему, пока он вытаскивал из одного из карманов своего сафари-жилета пластиковый пакетик. Когда Васкес направила свет на него, Билл высыпал содержимое пакета в правую руку, левой тряся пластик, чтобы отделить его от тускло-красного комочка. Вонь начинающих разлагаться мяса и крови заставила ее отшатнуться.
– Спокойно, специалист, не дергаться.
Содержимое пакетика приземлилось внутри разорванного круга с мерзким вязким шлепком. Васкес изо всех сил старалась не слишком внимательно всматриваться в упавшее.
Сзади и слева от нее донесся звук, похожий на звук волочения голой плоти по камню, и Васкес обернулась, вытянув руку с фонариком наугад и стремительно выхватив пистолет, нацеленный по ходу луча. Участок изгибающейся стены открылся черной аркой, похожей на верхнюю часть исполинского горла. На мгновение в этом пространстве возникла огромная тусклая фигура. Васкес показалось, что она видит огромные, толщиной с автопокрышки, руки, вцепившиеся в арку с обеих сторон, глыбу головы, зияющий во всклокоченной бороде рот, гигантские бешеные, без тени мысли глаза. Это  ползло к ней, и она не знала, куда целиться…
В следующее мгновение она увидела, что в арке стоит мистер Уайт, одетый в белый льняной костюм, который отчего-то всегда казался испачканным, хотя пятен на нем никаких как будто видно не было. Яркий луч фонаря бил ему в лицо, но он даже не моргнул, и, похоже, направленный на него пистолет Васкес не вызвал у него особого беспокойства. Пробормотав извинения, Васкес немедленно опустила и пистолет, и фонарь. Мистер Уайт не обратил на нее внимания и, пройдя через круглое помещение, направился к подножию лестницы, быстро поднялся по ней. Зови-Меня-Просто-Билл поторопился за ним, на его безучастном лице появилось выражение, которое Васкес приняла как предвкушение веселья. Она пошла следом, светя фонариком в пол, пока не добралась до самой нижней ступени. Разорванный круг был пуст, за исключением свежего красного пятна, блеснувшего в луче.
Она ничуть не сомневалась в том, что секундное видение было галлюцинацией. Их дела с мистером Уайтом уже вышли за рамки того, что им показал даже Зови-Меня-Просто-Билл, и какими бы эффективными ни были его методы, Васкес боялась, что она, да и все они уже зашли слишком далеко, ступили на действительно скользкий путь. В сочетании с легкой клаустрофобией это привело к тому, что ее рассудок населил темное пространство кошмаром. Каким бы разумным ни казалось это объяснение, образ, в который ее рассудок облек мистера Уайта, досаждал ей. Если бы привиделся дьявол, шагавший к ней на козлиных ногах, одной красной рукой держащий вилы для равновесия, это имело бы больше смысла, чем та жуткая громадина. Как будто ее подсознание говорило ей о мистере Уайте больше, чем она понимала. До этой поездки Васкес испытывала неловкость, находясь рядом с человеком, который, казалось, не столько говорил, сколько высказывался, и получалось, в итоге ты как будто уже знала то, что он тебе рассказывал, даже если не могла вспомнить, как слышала, как он это говорил. После этого она стала относиться к нему еще более настороженно.
Впереди устремлялась к небу Эйфелева башня. Васкес видела ее издалека, в разных местах на их с Бьюкененом пути от отеля к Сене, но чем ближе она подходила к башне, тем менее реальной та казалась. Как будто сама прочность переплетений несущих и поперечных конструкций свидетельствовала об их неестественности. «Я смотрю на Эйфелеву башню, – сказала она себе. – Нет, черт побери, я собственными глазами смотрю на Эйфелеву башню!»
– Ну вот, пришли, любуйся, – проговорил Бьюкенен. – Ты счастлива?
– Вроде того.

Большая площадь под башней полнилась туристами, и, судя по долетающим обрывкам слов, большинство из них составляли группы американцев и итальянцев. Суетливые мужчины в рубашках навыпуск поверх джинсов переходили от группы к группе – уличные торговцы, догадалась Васкес, и каждый нес в руках огромное кольцо с нанизанными на него металлическими копиями башни. Пара жандармов, положив руки на подтянутые высоко к груди автоматы, блуждали глазами по толпе, неторопливо переговариваясь. Перед каждой из опор башни очереди ожидающих возможности подняться на нее увеличивались ежесекундно, огромные вентиляторы орошали их водяным туманом. Взяв Бьюкенена за руку, Васкес повела его к ближайшему вентилятору. Подняв брови, Бьюкенен наклонил к ней голову.
– Шумовой фон, – объяснила она.
– Как скажешь.
Как только они оказались достаточно близко от гудящих пропеллеров, Васкес прижалась к Бьюкенену и проговорила:
– Дальше так и идем.
– Босс здесь ты, – Бьюкенен поднял взгляд вверх, словно размышляя, хочет ли он забраться настолько  высоко.
– Я тут все думаю… – сказала Васкес. – План Пахаря полное дерьмо.
– Да ну? – Бьюкенен показал на первый уровень башни в трехстах футах над ними.
Кивнув, Васкес сказала:
– Типа, мы подходим к мистеру Уайту, и он типа запросто согласится прогуляться с нами до лифта.
Бьюкенен выпустил ее руку:
– У нас же есть свои… средства убеждения. Ну ты даешь. Намека, что, недостаточно? Или мне следовало сказать вслух «пистолеты»?
Васкес улыбнулась, словно Бьюкенен сказал ей что-то ласковое:
– Ты действительно думаешь, что мистера Уайта впечатлит пара пистолетов двадцать второго калибра?
– Пуля есть пуля. Кроме того, – улыбнулся в ответ Бьюкенен, – разве план состоит не в том, чтобы не применять оружие? И разве мы не полагаемся на то, что он помнит нас?
– Ну мы же не были закадычными друзьями. Если б парадом командовала я, и мне нужен был этот парень, и я имела доступ к ресурсам Стиллуотера, я бы не стала тратить свое время на пару осужденных преступников. Собрала бы команду и пошла его брать. Кроме того, двадцать штук за то, чтобы перехватить кого-то у его гостиничного номера, перекинуться с ним парой слов, а затем проводить до лифта – скажите мне, что это звучит не слишком хорошо, чтобы быть правдой.
– Ты же знаешь, как работают крупные компании: с расходами не церемонятся. Твоя проблема в том, что ты все еще рассуждаешь, как солдат.
– Даже если так, зачем тратиться на нас?
– Может, Пахаря совесть мучает? Может, так он решил загладить свою вину перед нами?
– Это Пахарь-то? Ты серьезно?
Бьюкенен покачал головой:
– Все куда проще.
Васкес закрыла глаза.
– Ну-ка развлеки меня, – она прижала голову к груди Бьюкенена.
– Да я только этим и занимаюсь.
– Мы с тобой – типа обманного маневра. Пока мы отвлекаем мистера Уайта, Пахарь мутит что-то иное.
– Например?
– Ну, может, мистер Уайт хранит у себя в номере нечто, и пока мы отвлекаем его, Пахарь шарит там и извлекает это «нечто».
– Ты же знаешь, у Пахаря имеются более простые способы украсть что-нибудь. Может, так мы удерживаем мистера Уайта на месте, чтобы Пахарь смог нанести ему удар.
– Для этого тоже есть способы попроще, которые не будут иметь никакого отношения к нам. Например, стучишь в дверь номера этого парня, он открывает – бах!
– А если так задумано, чтобы мы попали под ответный огонь?
– То есть ты привезла нас сюда только для того, чтобы нас укокошили?
– Разве не ты только что сказал, что крупные компании не церемонятся с расходами?
– Но зачем тогда вообще надо было нас вытаскивать?
Васкес подняла голову и открыла глаза:
– Сколько людей, знавших мистера Уайта, все еще при делах?
– Например, Зови-Меня-Просто-Билл…
– Скажешь тоже. Он же цэрэушник. Мы не знаем, что с ним случилось.
– Ладно, тогда – ты, я, Пахарь…
– Продолжай.
Бьюкенен взял паузу, припоминая, как поняла Васкес, судьбу трех других охранников, которые помогали мистеру Уайту в его работе в Клозете. Задолго до того, как стало известно о смерти Махбуба Али, Лаваль, сидя на краю своей койки сунул дуло пистолета в рот и нажал на спуск. Затем, когда началась та заваруха, Максвелл во время патрулирования получил ножевое ранение в шею от мятежника, выбравшего своей единственной мишенью именно его. Наконец, дожидаясь заседания военного трибунала в камере предварительного заключения, Руиз воспользовался тем, что тюремщики отвлеклись, снял с себя штаны, скрутил их в импровизированную веревку и повесился на верхней койке своей камеры. Охранники успели вовремя срезать петлю, чтобы спасти ему жизнь, но Руиз лишил свой мозг кислорода на время, достаточное для того, чтобы превратиться в овоща. Когда Бьюкенен заговорил, то произнес:
– Совпадения.
– Или преступный сговор.
– А, черт! – Бьюкенен отклеился от Васкес и быстрым шагом направился в сторону длинного прямоугольного парка, простиравшегося за башней. Васкес пришлось припустить трусцой, чтобы поспевать за его длинными ногами. Бьюкенен не сбавлял темпа, продолжая идти по прямой через центр парка сквозь толпы озадаченных отдыхающих.
– Ради бога, – окликнула его Васкес. – А нельзя помедленней?
Он не замедлил шага. Не обращая внимания на встречное движение, Бьюкенен провел ее через пару улиц, пересекающих парк. Гудки ревели, шины визжали, машины объезжали их. «Если так пойдет дальше, – подумалось Васкес, – мотивы Пахаря не будут иметь значения». Как только они снова благополучно оказались на траве, Васкес ускорилась, поравнялась с Бьюкененом, затем потянулась к его правой руке, недалеко от подмышки, и сжала изо всех сил.
– Ох! Блин! – отдернув руку, Бьюкенен остановился. Потирая кожу, сказал: – Васкес, какого черта?
– А какого черта делаешь ты?
– Шагаю. А на что еще похоже?
– На бегство.
– Да пошла ты.
– Сам пошел, слабак, ссыкло!
Глаза Бьюкенена сверкнули.
– Я пытаюсь разобраться со всем этим дерьмом, чтобы мы с тобой остались в живых. Ты, гляжу, беспокоишься о том, чтобы повидаться со своим сыном, так, может, все-таки захочешь помочь мне?
– Зачем ты это делаешь? – спросил Бьюкенен. – Зачем морочишь мне голову? Зачем пытаешься все испортить?
– Я…
– Не с чем здесь разбираться. У нас есть работа, мы ее выполняем, получаем остаток денег. Если делаем свою работу хорошо, есть шанс, что Стиллуотер включит нас в свою платежную ведомость. Если все так и получится – если я заработаю такие бабки, – я найму себе адвоката и натравлю его на гребаную Хайди. Хочешь жить в своем гребаном Париже – можешь каждое утро трескать на завтрак круассаны.
– И ты реально в это веришь.
– Да, верю.
Васкес выдержала его взгляд, да только кого она обманывала? По пальцам она могла пересчитать количество выигранных ею игр в гляделки. Ее ноги, руки – все вдруг словно налилось свинцом. Она взглянула на часы.
– Ладно, – сказала она, направляясь в сторону Авеню де ла Бурдонне. – Пойдем, такси поймаем.

III

Пахарь настоял на встрече с ними в кафе аэропорта, прежде чем они выйдут из здания Шарля-де-Голля. По истечении десяти минут, которые вместили расспросы Пахаря об их полете и инструктаж о том, как добраться на экспрессе до метро и далее до ближайшей к отелю остановки, он передал Васкес визитку ресторана, где, по его словам, они втроем встретятся в 15:00 по местному времени для разбора планов на вечер. Васкес испытала облегчение, увидев Пахаря, сидевшего за столиком кафе на улице. Несмотря на наличие десяти тысяч долларов, накапливающих проценты на ее расчетном счете, билет на самолет, доставленный курьером «FEDEX» ей на квартиру, последовавшая за ним оплаченная квитанция на четыре дня проживания в отеле «Рене», она не могла избавиться от ощущения, что все это не то, чем кажется, что это завязка какого-то изощренного розыгрыша, кульминация которого будет уже за ее счет. Солидная фигура Пахаря, одетого в черный костюм, строгие линии которого свидетельствовали о повышении его зарплаты, как бы подтверждала: все, что он ей сказал в тот день, когда разыскал на ферме Андерсена, было правдой.
Или выглядело достаточно правдиво, чтобы на мгновение утихли опасения, которые все громче шептали в ее голове последние две недели, вплоть до того, что в левой руке она держала раскрытым мобильный телефон, а в правой – листок бумаги с номером Пахаря, готовая позвонить ему и сказать, что выходит из дела и он может получить свои деньги обратно: она не потратила ни цента. Во время долгой поездки в жарком душном поезде от аэропорта до станции метро, когда Бьюкенен жаловался, что Пахарь не выпускает их из виду и обращается с ними как, черт побери, с малыми детьми, Васкес нашла объяснение этому.
– Сдается мне, подобную операцию он проводит впервые, – предположила она. – И хочет быть уверенным, что расставил все точки над «i» и перечеркнул все свои «t».
Бьюкенен хмыкнул, но Васкес чувствовала, что права: Пахарь неизменно зацикливался даже на незначительных деталях – одна из причин, по которой он возглавлял их подразделение в тюрьме. До тех пор, пока дерьмо не похоронило под собой вентилятор, дотошность этого человека, казалось, предсказывала его неуклонное восхождение по служебной лестнице. Однако на заседании военного трибунала его энтузиазм в отношении точных ударов по нервным узлам заключенного, его аккуратность в фиксации рук пытаемого таким образом, чтобы не вывихнуть ему плечи, когда поднимают с пола за оковы; его оперативность в получении различных хирургических и стоматологических инструментов, запрошенных Зови-Меня-Просто-Биллом, учитывалась скорее как пассив, а не актив, и вдобавок он был единственным членом их подразделения, отбывшим значительный срок в Ливенворте, – 10 месяцев.
Тем не менее, «вальтер», запрошенный Васкес, дожидался там, где обещал Пахарь, завернутый в пару водонепроницаемых пакетов с зажимом, прикрепленный внутри бачка унитаза в туалете ее гостиничного номера. Тщательный осмотр убедил ее, что с оружием и патронами к нему все в порядке. Если бы Пахарь хотел ее подставить, стал бы он вооружать? Ее мастерство в стрельбе по мишеням хорошо известно, и хотя Васкес не брала в руки оружия с момента увольнения со службы, она не сомневалась в своих способностях. Пистолет, заткнутый за пояс джинсов и прикрытый блузкой, легко доступен.
«Это, конечно, при условии, что Пахарь вообще придет туда сегодня вечером», – подумала она. Но осмотрительность была просто формальностью. Пахарь есть Пахарь, и он никак не мог оказаться в отеле мистера Уайта. Какая была ему нужда ехать в Западную Вирджинию, выслеживать ее на ферме Андерсена, искать в отдаленных скотных дворах, где она из шланга высокого давления смывала свиное дерьмо в сточные желоба? Хватило бы сообщения по электронной почте или телефонного звонка. Однако такие методы оставили бы слишком многое вне непосредственного контроля Пахаря, и, поскольку он, как оказалось, мог зачерпнуть ведро в колодец с деньгами, более глубокий, чем любой из известных ей, он решил найти Васкес и поговорить с ней напрямую. (То же самое он проделал и с Бьюкененом, как она узнала во время перелета: выследил его в пригороде Чикаго, где тот работал администратором смены в ресторане «Харди».) Если этот человек приложил столько усилий для того, чтобы пригласить их на работу, если он встречал их в аэропорту Шарль-де-Голль и вот даже сейчас дожидался, пока их такси пересекло по мосту Сену и направилось к Елисейским полям, – существовала ли хотя бы малая вероятность того, что он не появится и в дальнейшем?
Само собой, он будет не один. Пахарь мог рассчитывать на поддержку бог знает скольких сотрудников Стиллуотера, вернее будет сказать – наемников (несомненно, до зубов вооруженных и в «брониках»). Васкес почти не общалась с персоналом компании – они, как правило, располагались ближе к центру Кабула, где в большом количестве находились охраняемые ими особые объекты. Ирак – именно здесь остался самый глубокий отпечаток башмака Стиллуотера. Как слышала Васкес, бывшие солдаты, разъезжавшие на усиленных «Линкольн-Навигаторах» по Багдаду, не только зарабатывали примерно в пять раз больше, чем в армии, но и следовали правилам ведения боевых действий, мягко говоря, менее строгим. Хотя Париж располагался настолько далеко на востоке, насколько Васкес была готова путешествовать, она признавала, что перспектива таких денег делала Багдад если не привлекательным, то, по крайней мере, менее непривлекательным.
«А что бы сказал на это папа?» Несмотря на то, что глаза совсем отказывали ему – центральный отдел зрения был поражен макулодистрофией, – отец не утратил страсти к новостям: не выпускал из руки лупу, с помощью которой просматривал дневные выпуски «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост»; сидя в любимом кресле, слушал «Учитывая все обстоятельства»  на канале WVPN и даже выходил в Интернет на сайт BBC с помощью компьютера, настройки монитора которого она отрегулировала перед тем, как отправиться на службу. Отец не пропустил бы сообщения о причастности Стиллуотера к нескольким инцидентам в Ираке, которые были не столько перестрелками, сколько «стрельбой по индейкам», не говоря уже о продолжающемся расследовании Конгресса по поводу их деятельности по охране общественного порядка в некоторых районах Нового Орлеана после ураганов Катрина  и Рита , а также летнего случая на севере штата Нью-Йорк, когда один из их сотрудников отправился в поход, во время которого двое его спутников погибли при обстоятельствах, которые в лучшем случае можно было бы назвать подозрительными. Она словно наяву слышала слова отца, нагруженные акцентом, лишь усилившемся с возрастом:
– Ради этого я подыхал на Вилле Гримальди ? Чтобы моя дочь вступила в ряды «Каравана смерти» ?
Тот самый вопрос, который отец задал в первый вечер ее возвращения домой.
И в то же время было непохоже, что она еще больше упадет в его глазах. «Да будь я проклята, – подумала она. – В конец концов, я же могу получить за это хорошие деньги».
Тем не менее, Васкес не спешила сообщать о своем конечном пункте назначения, что вернуло ее к размышлениям о проблеме Пахаря и его плана. Можно было бы ожидать, что давление ствола 22-го калибра на поясницу успокоит ее, но вместо этого лишь подчеркнуло ее чувство бессилия, как будто Пахарь настолько уверен в себе, в своей защищенности, что мог позволить ей обзавестись любым видом огнестрельного оружия, которое бы она захотела.
Такси свернуло на Елисейские поля. Впереди маячила Триумфальная арка. Еще один памятник, который можно вычеркивать из списка.

IV

Ресторан, визитку которого ей вручил Пахарь, располагался на одной из боковых улиц, примерно на полпути к Арке; Васкес и Бьюкенен вышли из такси на углу и прошли сотню шагов до двери, которую сторожили гипсовые китайские драконы в человеческий рост. Бьюкенен прошагал мимо хозяина в черном костюме, поприветствовавшего их. Улыбнувшись и пробормотав «Pardonnez, nous avons un rendezvous içi» , Васкес проследовала за ним в тускло освещенный интерьер. Поднявшись по короткому пролету ступеней, Бьюкенен зашагал по полу, сияющему бледным светом, – стеклянному, убедилась Васкес: квадраты из толстого стекла, парящие над мерцающим аквамарином. У нее из-под ног метнулся карп в полруки размером, и она поняла, что стоит над огромным неглубоким аквариумом: белый, и коричневый, и оранжевый карпы метались друг за другом над его дном, иногда задевая более медлительную черепаху. За исключением одного, все столы, поддерживаемые прозрачным полом, пустовали. «Слишком поздно, – подумала Васкес, – для обеда и слишком рано для ужина. Впрочем, не исключено, что и еда здесь не так хороша…»
Прямо перед ней спиной к дальней стене за столиком сидел Пахарь. Бьюкенен уже опускался на стул напротив него. «Глупо», – подумала Васкес, глядя на широкий незащищенный квадрат его спины. Ее ботинки цокали по стеклу. Она обошла стол и села рядом с Пахарем, сменившим темный костюм, в котором встречал их в аэропорту Шарль-де-Голль, на пиджак рыжевато-коричневого цвета поверх кремовых рубашки и слаксов. Его наряд как бы улавливал свет, проникающий из аквариума снизу, и удерживал его в виде тусклого отлива. Перед ним на подставке стояла металлическая миска с пельменями, справа в стакане с прозрачной жидкостью плавала долька лимона. Когда она устроилась рядом с ним, Пахарь приподнял бровь, но не стал комментировать ее выбор и вместо этого проговорил:
– Приехали.
«Да» Васкес перебило ответ Бьюкенена:
– Приехали, и есть некоторые моменты, которые хорошо бы прояснить.
Васкес пристально смотрела на него. Пахарь спросил:
– Вот как?
– Да, – сказал Бьюкенен. – Мы тут поразмыслили… В этом вашем плане есть нестыковки.
– Реально? – тон Пахаря ничуть не изменился.
– Реально, – кивнул Бьюкенен.
– А не могли бы вы пояснить мне, в чем именно нестыковки?
– Неужели вы полагаете, что мы с Васкес поверим, будто вы потратили кучу денег лишь на то, чтобы мы с ней вдвоем провели пятиминутную беседу с мистером Уайтом?
Васкес вздрогнула.
– Есть кое-что еще.
– Мы должны уговорить его пройти вместе с нами двадцать метров к лифту.
– Если точнее, семьдесят четыре фута и три дюйма.
– Без разницы, – Бьюкенен глянул на Васкес. Та отвела взгляд. Справа от нее по стене журчала вода, по ряду миниатюрных каменных террас сбегая в аквариум через отверстие в полу.
– Нет, Бьюкенен, не «без разницы». Семьдесят четыре фута и три дюйма, – возразил Пахарь. – Именно поэтому самая высокая ответственность, с которой вы сталкиваетесь каждый день, – это вынимать корзину для жарки из кипящего масла всякий раз, когда раздастся звуковой сигнал. А на мелочи внимания не обращаете.
У локтя Бьюкенена застыл хозяин, сжимая в руках пару длинных буклетов меню. Пахарь кивнул ему, и тот передал меню Васкес и Бьюкенену. Наклонившись к ним, хозяин спросил:
– Могу ли я принести вам напитки, пока вы определитесь с заказом?
Не отрывая глаз от меню, Бьюкенен сказал:
– Воды.
– Moi aussi, – сказала Васкес. – Merçi .
– Прекрасное произношение, – похвалил Пахарь, принимая меню из рук хозяина.
– Благодарю.
– Я и не подозревал, что вы говорите на французском.
Васкес пожала плечами:
– Так ведь особой нужды в этом не было, не так ли?
– А еще на каком? – спросил Пахарь. – Испанский?
– Понимаю больше, чем могу сказать.
– Вы, ребята, кстати, откуда родом – напомните?
– Чили, – ответила Васкес. – Отец оттуда. Мама американка, но ее родители из Аргентины.
– Полезная информация.
– На случай, если ее наймет Стиллуотер, – вставил Бьюкенен.
– Верно, – кивнул Пахарь. – У компании имеются проекты в ряде мест, где свободное владение французским и испанским было бы преимуществом.
– Например?
– Давайте не валить все в кучу, – сказал Пахарь, – сначала разберемся с сегодняшним вечером, а потом можете побеспокоиться о своем следующем задании.
– И каким оно будет? – спросил Бьюкенен. – Еще двадцать тысяч за то, чтобы проводить кого-нибудь до лифта?
– Вряд ли что-то настолько обыденное, – ответил Пахарь. – И вряд ли менее, чем за двадцать тысяч.
– Послушайте, – начала было Васкес, но в этот момент вернулся хозяин с водой. Поставив стаканы на стол, он выудил из кармана блокнот и ручку и принял заказ Бьюкенена на утку с хрустящей корочкой, а Васкес – пельмени на пару.
Как только он удалился, Пахарь повернулся к Васкес и сказал:
– Вы что-то начали говорить?..
– Да, просто… Бьюкенен пытается сказать, что это слишком много, понимаете? Если бы вы предложили нам… скажем, по пятьсот баксов каждому, чтобы мы приехали сюда и изобразили сопровождение, все равно было бы много, но не настолько… Я о двадцати тысячах, плюс стоимость авиабилетов, отель, ежедневные расходы. Это кажется чересчур большим для того, что вы просите нас сделать. Вы можете это понять?
Пахарь покивал:
– Могу. Я понимаю, насколько странным может показаться предложение таких денег за такой короткий срок службы. Но… – Он поднес стакан к губам. Когда он опустил руку, стакан оказался наполовину опустошен. – Мистер Уайт… Сказать, что этот человек ценен, значит не сказать ничего. Этот парень тертый калач и настоящий кладезь информации: того, что забыл мистер Уайт, хватило бы на дюжину карьер. А то, что он помнит, даст любому, кто сможет заставить его поделиться этим, постоянное тактическое преимущество.
– Так не бывает, – возразил Бьюкенен. – Неважно, сколько, по его словам, он знает…
– Нет-нет, – Пахарь вытянул руку, как коп-регулировщик. – Поверьте мне. Это весьма ценный человек.
– А разве контрразведчики… Что на этот счет говорит Зови-Меня-Просто-Билл? – спросила Васкес.
– Билл мертв.
Одновременно Бьюкенен охнул, а Васкес выпалила:
– Что? Когда?
– Не знаю. Когда мои боссы дали мне добро на это задание, Билл был первым, о ком я подумал. Я не знал наверняка, работает ли он все еще в Агентстве, поэтому навел кое-какие справки. Многого узнать не удалось – чертовы контрразведчики держат рот на замке, – но по тому, что добыл, понял: Билл в живых не числится. Вроде как крушение вертолета в Гильменде, но это предположение. Отвечая на ваш вопрос, Васкес: Биллу особо нечего было сказать.
– Черт, – обронил Бьюкенен.
– Так, ладно, – выдохнула Васкес. – Он единственный, кто знал о мистере Уайте?
– Трудно поверить, что это так, – ответил Пахарь. – Но никто до сих пор не клюнул ни на одну приманку, что я оставлял. Сам удивлен, признаюсь. Но это значительно упрощает нашу работу, так что я не жалуюсь.
– Хорошо, – сказала Васкес, – но деньги…
Глаза Пахаря загорелись, он подался вперед:
– Чтобы заполучить мистера Уайта, я заплатил бы каждому из вас в десять раз больше. Вот насколько важна эта операция. Наши затраты сейчас – ничто по сравнению с тем, что мы получим от этого парня.
– Что ж, вам виднее, – заметил Бьюкенен.
Пахарь улыбнулся и расслабился.
– Бухгалтеришки ценят, когда удается контролировать расходы. – Он повернулся к Васкес: – Ну как, ваши беспокойства разрешились?
– Минуточку, – встрял Бьюкенен. – Вопросы-то задавал я.
– Да будет вам, – ответил ему Пахарь. – Начальник здесь я, не забыли? Какими бы ни были ваши достоинства, Бьюкенен, оригинальность мысли в их число не входит.
– Так как насчет мистера Уайта? – спросила Васкес. – Предположим, он откажется идти с вами.
– Не думаю, что он так поступит, – сказал Пахарь. – Не думаю, что он будет так уж заинтересован в оказании помощи, когда окажется под нашей опекой. Это нормально, – Пахарь взял одну из палочек рядом со своей тарелкой, повертел ее в руке и воткнул в один из пельменей, поднес его ко рту, и на мгновение Васкес представила себе гиганта, смыкающего зубы на человеческой голове. Жуя пельмень, Пахарь продолжил: – Скажу честно, этот сукин сын кажется мне весьма крепким орешком. Из-за него я потерял все, что было хорошего в моей жизни. Благодаря этому ублюдку я отмотал срок в тюрьме, мать его, в долбаной тюрьме ! – Пахарь проглотил пережеванное и наколол еще один пельмень. – Поэтому верьте мне, когда говорю, что у нас с мистером Уайтом впереди масса не впустую проведенного времени.
Под ними неспешно разошлись в стороны лениво плававшие полдюжины карпов.

V

Бьюкенен настаивал на том, чтобы найти отель мистера Уайта и расположиться в его холле.
– Ага, прикрывшись парой газет? – съязвила Васкес.
Они застряли в пробке по казалось бы самому короткому пути к отелю «Конкорд опера», в полулюксе которого поселился мистер Уайт, и салон такси наполняли вонь выхлопных газов и низкий гул окружавших их машин.
– Ну да, а что? Сработает.
– Господи, и это я фильмов насмотрелась?
– А что такого-то? – удивился Бьюкенен.
– Начнем с того, что такими темпами мы доползем туда как минимум к шести. Много народу вечером сидит и читает в холле отеля дневную газету? Прелесть новости в ее свежести.
– А может, мы в отпуске.
– Да без разницы. Все равно будем выделяться. И во-вторых, даже если в холле засядет куча туристов с газетами перед физиономиями, план Пахаря не сработает до одиннадцати. Ты хочешь сказать, что никто не обратит внимание на двух человек, занимающихся одним и тем же в течение пяти часов? Кроме того, мистер Уайт увидит нас, когда будет выходить и потом возвращаться.
– И снова повторюсь, Васкес, ты слишком все накручиваешь. Люди зачастую не видят того, чего увидеть не ожидают. Мистер Уайт не ждет нас в холле своего роскошного отеля и, следовательно, не заметит нас там.
– Ты прикалываешься? Он не «люди», он мистер Уайт.
– Приди в себя. Он ест, гадит и спит точно так же, как ты и я.
На кратчайшее мгновение окно над плечом Бьюкенена заполнило огромное лицо, которое Васкес видела (или ей показалось) в пещерах под тюрьмой. И вновь, как тогда, ее поразила топорная грубость его черт – как если бы скульптор второпях высек подобие человеческого образа на куске скалы, уже естественно сформированном таким образом, что напоминал лицо.
Приняв ее молчание за очередное несогласие с ним, Бьюкенен вздохнул:
– Так, ладно. Вот что я тебе скажу: отель большой и престижный, вокруг него наверняка куча всяких магазинов, верно? По ходу дела можно заранее сделать кое-какие покупки.
– Отлично, – согласилась Васкес. Когда Бьюкенен уселся на свое место, она спросила: – Ну так что? Ты удовлетворен ответами Пахаря?
– Ох, только не начинай…
– Да я только спрашиваю.
– Нет, то что ты сказала, называется наводящим вопросом, вынуждающим меня думать, что на самом деле Пахарь ничего толком нам не сказал и сейчас нам известно не больше того, что мы знали до нашей встречи.
– А ты узнал что-то новое?
Бьюкенен кивнул:
– А то! Узнал я, что у Пахаря эрекция на мистера Уайта с твою гребаную Эйфелеву башню, из чего я сделал вывод, что любой, кто помогает ему удовлетворить себя, получает огромную выгоду, – такси дернулось вперед, и Бьюкенен добавил: – Или я ошибаюсь?
– Нет, – ответила Васкес, – просто…
– Что? Ну, что опять?
– Не знаю, – она взглянула в окно на ползущие рядом машины.
– Очень доходчиво.
– Забей.
На этот раз Бьюкенен предпочел не продолжать спор. Васкес наблюдала за мужчинами и женщинами, проходящими мимо витрин магазинов техники и одежды, книжного магазина и офиса, назначение которого она не смогла определить. Из окон квартир наверху над коваными балконами виднелось предвечернее небо, словно набравшее еще больше синевы за дневное время под палящим солнцем. «Из-за него я потерял все, что было хорошего в моей жизни» – заявление Пахаря эхом прозвучало в ее голове. Поскольку страсть на его лице подтверждала подлинность его слов, а значит, и цель их миссии, краткий монолог можно было бы считать обнадеживающим. И все же, и все же…
За мгновение до того, как влепить кулак в солнечное сплетение заключенного, линии лица Пахаря, перекошенного и покрасневшего за последний час допроса, вдруг расслабились. Эффект был поразительным – будто с его кожи схлынул слой тяжелого грима. В последующей неподвижности его лица Васкес поначалу прочитала истинные эмоции Пахаря, беспристрастное отстранение от боли, которую он готовился причинить, основанное на его полнейшем презрении к стоящему перед ним человеку. В то время как рот его растянулся, выплюнув обращенные к пленнику крики: «Вставай! Вставай, мать твою!», через секунду после того, как его удар повалил человека на бетонный пол, и в то время как искривленный рот и глаза продолжали источать насилие, его кулаки и ботинки обрушились на спину пленника, его пах, его горло, – были и другие, непредсказуемые мгновения, когда Пахарь, шаркая ногами, отступал после удара по почке арестанта и на его лице вновь появлялось это бесстрастное выражение, и Васкес думала, что она сквозь маску видит этого человека таким, каков он есть.
Затем, через неделю после того, как Пахарь взял Васкес на борт корабля, который назвал «Белый отряд», она оказалась на сеансе двух полнометражных фильмов Стивена Кинга, – не первый и даже не десятый вариант способа скоротать три часа, – но это лучше, чем валяться на койке и думать: «Что тебя так шокировало? Ты же знала, на что способен Пахарь, – это знают все». Через час просмотра фильма «Патриот» смутное ощущение, не дававшее ей покоя с первой сцены с Сигалом, выкристаллизовалось в понимание: отсутствующий взгляд, с которым актер встречал каждые нарастание и спад напряжения в драме, как и тот, который уловила Васкес на лице Пахаря, был, как она поняла, не наигранным, а естественным. Оставшуюся часть фильма и весь следующий («В чреве зверя») Васкес смотрела на маленький экран с каким-то благоговейным ужасом, не в силах решить, что хуже: служить под началом человека, чье поведение наводит на мысль о социопате, или того, который играет главную роль в фильме для приватного просмотра.
Через сколько же дней после этого появился Зови-Меня-Просто-Билл? Не более, чем через два, она уверена в этом. Он приехал, по его словам, потому что их усилия по работе с особо непокорными заключенными не остались незамеченными и начальство решило, что ему будет полезно поделиться с ними своими знаниями о допросах с пристрастием, – несомненно, ему было чему научить их. С прямой, как шомпол, спиной и сияющей физиономией Пахарь с энтузиазмом пролаял свой призыв по поводу их сотрудничества.
После этого приступили к изучению тех средств ограничения, которые причиняли бы заключенному максимальный дискомфорт, причиняя ему (а иногда и ей) оптимальный ущерб. Например, подъем узника над землей сначала без повреждения плечевых суставов, затем – с их вывихом. Пытка утоплением, да, а также применение не по прямому назначению всевозможных предметов повседневного обихода – от пилочки для ногтей до плоскогубцев и зубной нити. В каждом случае подход был индивидуальным. Разумеется, нельзя верить ничему из того, что говорят заключенные, когда их передают вам, никаким заявлениям о невиновности. Но даже после того, как выяснялось, что вы их раскололи, вы не могли быть уверены, что они не прибегли к более тонкому обману, действуя так, будто вам это удалось, чтобы сохранить действительно ценную информацию. По этой причине необходимо было оставить допрос открытым и продолжить с теми заключенными, которые клялись, что рассказали вам все, что знали.
– Эти люди совсем не такие, как мы с вами, – поучал Зови-Меня-Просто-Билл, подтверждая ощущение, неотступно возникавшее у Васкес, когда она в составе патруля проходила мимо женщин в белых или синевато-серых паранджах  или мужчин, чьи паколи  свидетельствовали об их верности моджахедам .– Они неадекватны. Вы не можете вот так запросто сесть с ними рядом и поговорить, – продолжал Билл, – договориться о чем-то, найти общий язык. Они скорее направят самолет в здание, полное ни в чем не повинных женщин и мужчин. Они скорее привяжут взрывное устройство к своей дочери и отправят ее обнять вас. Заполучи они ядерную бомбу, и на месте Манхэттена поднимется грибовидное облако. А вот боль – боль они понимают. Достаточная порция страданий – и языки их развязываются.
Васкес точно не помнила того момента, когда к их отряду присоединился мистер Уайт. Когда он протиснулся мимо Лавалля и Максвелла, он поднял левую руку, чтобы не дать Пахарю опрокинуть пленника, а Зови-Меня-Просто-Биллу – лить воду на лицо человека в капюшоне, она подумала: «Кто такой, черт возьми?» и тут же следом: «А, это ж мистер Уайт». Должно быть, он уже какое-то время пробыл с ними, потому что Пахарь поднял пленника на ноги, а Билл опустил ведро и отошел. Кремневый нож в его правой руке – с острием настолько тонким, что Васкес почудилось, будто она чувствует, как оно прижимается к голой коже, – не стал для нее неожиданностью. Как и то, что за этим последовало.
Именно мистер Уайт предложил им перенести свои операции в Клозет, и Зови-Меня-Просто-Билл с готовностью принял его рекомендацию. Поначалу-то Пахарь отнекивался. Мистер Уайт… начал, скажем так, принимать более активное участие в их допросах, и это привело к тому, что он и Билл стали проводить больше времени вместе. Руиз спросил у сотрудника ЦРУ, чем он занимается с человеком, на костюме которого, хоть и замусоленном, не остается ни единой капли крови, заливавшей тем не менее, его нож, его руки.
– Обучением, – ответил Зови-Меня-Просто-Билл. – Наш друг учит меня всяким разным вещам.
Заодно обучались у него и остальные члены команды, хотя скорее… косвенным образом. Васкес узнала, что рассказы ее отца о Вилле Гримальди – которые он держал в тайне от дочери, пока ей не исполнилось пятнадцать, когда вечером в день ее рождения она сначала не поверила, затем пришла в ужас, а потом преисполнилась гневом за отца, – имели мало общего с ее обязанностями в Клозете. Ее отец был ни в чем не повинным человеком, поэтом, ради всего святого, которого забрали люди пиночетовского «Каравана смерти», выполнявшими программу террора против собственного населения. Мужчины (а иногда и женщины), в допросах которых она принимала участие, сами были террористами, духовной родней офицеров, оставивших страшные шрамы на руках и груди ее отца, его спине и бедрах, изуродовавших его разум кошмарами, от которых он до сих пор, десятилетия спустя, просыпается с криком. Те же люди были совсем не такими, как мы с вами, и это отличие позволяло и узаконивало все средства, требуемые для того, чтобы они начали говорить.
К тому времени, как Махбуба Али затащили в Клозет, Васкес узнала и кое-что другое. Например, что можно концентрировать боль на одной части тела до такой степени, что заключенный начинал ненавидеть эту часть себя за мучения, сосредоточенные в ней. Она усвоила, что предпочтительнее работать неспешно, методично, с религиозным рвением – такое сравнение приходило ей на ум, хотя это была не та религия, с которой она когда-либо имела дело, а скорее вера, основанная на самой фундаментальной истине, которой учил ее мистер Уайт, учил их всех, а именно: плоть жаждет ножа, жаждет пореза, который вскроет ее, снимет напряжение, избавит от дрожи и трепета в ожидании боли. Как младший член их Отряда, допуска к прямой работе с заключенными она пока не получила, но это не имело значения. В то время как она и Бьюкенен срезали с заключенного одежду, обнажая голую кожу, то, что Васкес там увидела – хрупкость, беззащитность, густой солоноватый привкус которой наполнил ее рот, – подтверждало все уроки мистера Уайта, все до единого.
Не была она и лучшей его ученицей. Таковым числился Пахарь, единственный из них, кому мистер Уайт доверил свой кремневый нож. Мистер Уайт держался с Зови-Меня-Просто-Биллом как сотрудник старшего уровня, с остальными же вел себя, как будто они были манекены, временно замещающими. В случае с Пахарем, однако, мистер Уайт являлся наставником, последним практиком умершего по сути ремесла, передающим свои знания избранному преемнику. Такое запросто могло бы стать сюжетом фильма Стивена Сигала. И ни одна голливудская звезда не смогла бы сыграть жадного до знаний ученика с бо`льшим воодушевлением, чем Пахарь. Хотя официальной причиной смерти Махбуба Али значился сепсис, развившийся вследствие неправильной обработки ран, недостающие части были отделены от тела человека острием каменного клинка мистера Уайта, сжатого твердой рукой Пахаря.

VI

Несмотря на плотное движение, такси подъехало к трем полированным деревянным дверям центрального входа отеля «Конкорд опера» с запасом почти в пять часов. Пока Васкес расплачивалась с водителем, Бьюкенен выбрался из машины, пересек тротуар, поднялся на три ступени и прошел через центральные двери. Наблюдая за ним, она отвлеклась настолько, что забыла попросить квитанцию; к тому времени, когда она опомнилась, такси уже приняло троицу женщин средних лет с сумками, переполненными покупками, и отъехало. Мелькнула было мысль погнаться за машиной, но она решила, что десятку евро может взять на себя. Она повернулась к отелю и увидела, что центральные двери снова открыты, Бьюкенен стоит в них рядом с молодым человеком с бритой головой в темно-синих брюках и кремовой длинной рубахе, на левой стороне которой поблескивал именной бейджик. Молодой человек показал через улицу и поводил рукой туда-сюда, одновременно обращаясь к Бьюкенену, который слушал с вниманием и кивал. Когда юноша опустил руку, Бьюкенен похлопал его по спине, поблагодарил и спустился к Васкес.
– И что это было? – спросила она.
– Шоппинг, – ответил Бьюкенен.
Следующие пятнадцать минут они шли по маршруту, который Васкес вряд ли могла бы повторить: сквозь толпы медлительных туристов, останавливающихся, чтобы полюбоваться каким-либо зданием или памятником архитектуры, рядом с бодро шагающими мужчинами и женщинами, чье игнорирование тех же достопримечательностей выдавало в них местных жителей не меньше, чем их шикарные прически и беглый французский, который они транслировали через свои мобильные телефоны; мимо элитных бутиков и охраняемых входов в такие же элитные жилища. Маршрут Бьюкенена привел их к большому угловому зданию, в длинных витринах которого красовались плюшевые мишки, модели самолетов, кукольные домики. Васкес сказала:
– «Детский мир»?
– Не просто «Детский мир», – ответил Бьюкенен. – Это магазин игрушек. Предполагается, что в нем есть ну просто все.
– Для твоего сына.
– Ясен пень.
Внутри магазина толпа усталых взрослых и перевозбужденных детей двигалась туда-сюда по проходам мимо множества игрушек, которые Васкес узнала («Плеймобил», наборы армейских автомобилей, типичный ассортимент плюшевых животных), и других, которых она никогда не видела (фигуры с головами животных, египетских богов, как она поняла, копии незнакомых ей круглолицых мультяшных персонажей, коробка с дюжиной фигурок, расставленных вокруг картонной горы). Бьюкенен подошел к ней, пока она, держа коробку на бедре, рассматривала этот набор.
– Ух ты, – сказал он, вытянув шею. – Это кто, типа, греческие боги?
Васкес удержалась от саркастического замечания по поводу широты его познаний и вместо этого сказала:
– Ну, да. На вершине горы Зевс и его команда. Правда, не уверена, кто эти парни, что карабкаются на нее…
– Титаны, – сказал Бьюкенен. – Монстры, которые появились еще раньше богов, этакие первобытные силы. Зевс победил их и низверг в подземный мир. Ребенком я знал все их имена, в детстве увлекался мифами и легендами, древними героями и всякой такой дребеденью. – Он внимательно разглядывал фигурки, расставленные на склонах горы. Они были крупнее тех, что располагались на вершине, мускулистые, одна – с дополнительной парой рук, другая со змеиной головой, третья с единственным сверкающим глазом. Бьюкенен покачал головой: – Ни одно имя не вспоминается. Кроме вот этого парня, – он показал на фигурку возле вершины. – Почти уверен, это Кронос.
– Кронос? – Фигура напоминала человеческую, хотя руки и ноги были немного длиннее, а кисти рук и ступни – просто огромными. Его голову окружала корона седых волос, ниспадавших к растрепанной бороде. Рот игрушки был хищно раззявлен, круглые глаза безумца широко распахнуты. Васкес вдруг ощутила вонь гниющего мяса, почувствовала, как картонная коробка выскальзывает у нее из рук.
– Полегче! – Бьюкенен подхватил коробку и вернул ее на полку.
– Извини, – проговорила Васкес. Мистер Уайт не обратил на нее внимания, прошагав через круглую комнату к подножию лестницы, по которой затем быстро поднялся.
– В любом случае, не думаю, что эта штука действительно в духе Сэма. Все, пошли, – сказал Бьюкенен, двинувшись дальше по проходу.
Когда они остановились перед стеллажом машин с дистанционным управлением, Васкес спросила:
– Так кто же такой Кронос? – голос ее оставался ровным.
– Что? А, Кронос? Отец Зевса. Сожрал всех своих детей, потому что узнал, будто один из них низвергнет его с трона.
– Надо же.
– Ну! В общем, Зевс каким-то образом умудрился не стать его обедом и сверг папашу.
– Он что… Зевс убил его?
– Не думаю. Я почти уверен, что Кронос оказался в подземелье в компании с остальными титанами.
– Подземелье? Ты вроде сказал, что их низвергли в подземный мир.
– Та же фигня, – сказал Бьюкенен. – В общем, именно там, где, как считают, находится подземный мир, где-то глубоко-глубоко под землей. А добраться до него можно через пещеры.
– Вот как…
В конце концов, выбор Бьюкенена пал на большой деревянный макет средневекового замка, впридачу с войском рыцарей – конных и пеших, – тремя принцессами, единорогом и драконом. Набор стоил двести шестьдесят евро, что показалось Васкес несколько завышенным, но Бьюкенен заплатил без тени протеста – как она поняла, главное в экстравагантности подарка. Бьюкенен отказался от предложения кассира завернуть коробку в подарочную упаковку, сунул покупку под мышку, и они вышли из магазина.
Очутившись на тротуаре, Васкес спросила:
– Не хочу показаться стервой, но что ты собираешься с этим делать?
Бьюкенен пожал плечами:
– Что-нибудь да придумаю. Может, на ресепшен пока подержат.
Васкес промолчала. Небо еще не рассталось с голубизной, но свет начал уходить из пространств между зданиями, сменяясь почти зернистой темнотой. Сыроватый воздух оставался теплым. Васкес сказала:
– А знаешь, мы никогда не спрашивали Пахаря о Лавалле или Максвелле.
– Ну да, и что?
– Просто… жаль, что не спрашивали. У него всегда и на все найдется ответ, и я была бы не против послушать, как он это объяснит.
– Да нечего там объяснять, – сказал Бьюкенен.
– Последними в живых остались мы…
– Пахарь живой. Мистер Уайт тоже.
– Неважно – ты понял, о чем я. Да бог ты мой, ведь даже Зови-Меня-Просто-Билл мертв. Что за хрень творится?
Перед ними замерло движение. Светофор включил зеленого человечка. Они влились в поток переходящих улицу.
– Эта хрень называется войной, Васкес, – ответил Бьюкенен. – В войнах люди погибают.
– И ты в самом деле веришь в это?
– Верю.
– А как же насчет твоего недавнего бзика у Эйфелевой башни?
– Так это у меня и был именно бзик.
– Ладно, – сказала Васкес через мгновение. – Пусть так. Возможно, смерть Билла была случайной. Возможно, Максвелла – тоже. А что насчет Лавалля? Руиса? Хочешь сказать, это нормально, когда два парня из одной и той же службы безопасности пытаются укокошить себя?
– Не знаю, – Бьюкенен помотал головой. – Ты же в курсе, в армии не очень-то заботятся о психическом здоровье. Давай признаем, в Клозете творилось такое дерьмо, что и во сне не привидится. А Лавалль и Руис просто не справились с этим, согласна?
Они прошагали еще квартал, прежде чем Васкес спросила:
– А как справляешься с этим ты – с Клозетом?
Для ответа Бьюкенену понадобилось пройти еще один квартал:
– Я просто не заморачиваюсь.
– Да неужели?
– Я не имею в виду, что мысль о том, что мы там делали, никогда не приходит мне в голову, но я, как правило, сосредотачиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас.
– А в те моменты, когда эта мысль навещает твою голову?
– А в те моменты я говорю себе, что это другое место с другими правилами. Ты знаешь, о чем я. Просто ты должен был быть там; если тебя там не было, то заткнись на хрен. Может, то, что мы делали, выходило за рамки, но это уже нам решать, а не каким-то военным присяжным, не отличающим свою задницу от дырки в земле. И уж точно не какому-нибудь репортеру, который никогда не был ближе к войне, чем на чертовом кинопросмотре «Взвода», – Бьюкенен свирепо зыркнул на нее. – Поняла?
– Да.
Сколько раз она приводила те же самые или похожие аргументы в разговорах с отцом? Однако переубедить его так и не удалось.
– Выходит, только преступники способны объективно судить о преступлении? – сказал тогда отец. – Надо же, какой новаторский подход к правосудию.
– Знаешь, что меня бесит? И дело не в том, что люди смотрят на меня как-то странно: «О, та самая», и даже не в том, что некоторые подскакивают ко мне в супермаркете, чтобы обругать или опозорить меня. Это, как ты сказал – их там не было, так что пошли они на хрен! Бесят меня те, кто подходит к тебе и говорит: «Хорошая работа, молодчина, ты здорово задала этим арабам». Отморозки, с которыми у меня никогда не будет ничего общего.
– Даже отморозки иногда приносят пользу, – заметил Бьюкенен.

VI

Номер мистера Уайта находился на шестом этаже, в конце короткого коридора, за его резким поворотом налево. Дверь в полулюкс ничего особенного собой не представляла, но убедиться в этом было трудно, так как лампочки в бра по обеим стенам коридора не горели. Васкес поискала выключатель и, не найдя его, констатировала:
– Либо они перегорели, либо выключатель в номере.
Бьюкенен, которому не удалось уговорить женщину за стойкой регистрации присмотреть за подарком сыну, в этот момент занимался тем, что пристраивал коробку с замком под одним из кресел справа от дверей лифта.
– Ты меня слышал? – спросила Васкес.
– Ага.
– И?
– И что?
– Мне это не нравится. Видимость здесь ни к черту. Он откроет дверь, свет у него за спиной, нам в рожи. Он выключает свет – и мы ослепли.
– Да, примерно на секунду.
– Мистеру Уайту более чем достаточно, чтобы как-то среагировать.
– Ты себя слышишь вообще?
– Ты же видел, что он вытворяет с тем ножом.
– Хорошо, – сказал Бьюкенен. – Есть идеи?
Васкес помедлила.
– Ты стучишь в дверь. Я буду в паре футов сзади, с пистолетом в кармане. Если все пойдет не так как надо, я смогу его ликвидировать.
– А почему я должен стучать в дверь?
– Потому что ты ему нравился больше.
– Чушь собачья.
– А вот и нет. Меня он в упор не видел.
– Мистер Уайт никого в упор не видел.
– Кроме тебя.
Подняв руки, Бьюкенен сказал:
– Ладно, ладно. Этот чувак так тебя пугает, что лучше, наверное, если с ним буду говорить я, – он бросил взгляд на свои часы. – До начала шоу пять минут. Или лучше сказать: «До момента пуска пять минут, начинаем отсчет», как-то так?
– Если придется когда-нибудь скучать по работе с тобой, первым в списке будет твое чувство юмора.
– Пока никаких признаков Пахаря, – Бьюкенен взглянул на панель рядом с лифтом: кабина находилась на третьем этаже.
– Он появится здесь точно в одиннадцать-десять.
– Кто б сомневался.
– Ну, что ж… – Васкес отошла от Бьюкенена.
– Погоди, ты куда? Еще четыре минуты.
– И хорошо: наши глаза успеют привыкнуть к темноте.
– Как же я рад, что все это вот-вот закончится, – заметил Бьюкенен, но проводил Васкес до конца коридора к номеру мистера Уайта. Она чувствовала, что его распирает от избытка остроумных замечаний, но все же хватает здравого ума помалкивать. Воздух здесь был прохладным, с цветочным ароматом средства для чистки коврового покрытия. Васкес ожидала, что минуты потянутся, предоставив ей достаточно времени, чтобы сложить разрозненные фрагменты информации, которой она располагала, в нечто напоминающее целостную картину, однако едва ее глаза привыкли к полумраку, ведущему к двери номера мистера Уайта, как в следующую секунду мимо нее прошел Бьюкенен. Времени у нее оставалось лишь на то, чтобы вытащить пистолет из-под блузки и опустить руку с ним в правый передний карман брюк – в этот момент костяшки пальцев Бьюкенена постучали в дверь.
Она открылась настолько быстро, что Васкес почти поверила, что мистер Уайт стоял за дверью, дожидаясь их. Источником обрамлявшего его силуэт свечения – мягкого оранжевого оттенка, – был то ли светильник с регулятором, выставленным на минимум, то ли свеча. Судя по тому, что ей удалось разглядеть, мистер Уайт оставался таким же, каким она помнила, – от непослушных волос, скорее серых, чем седых, до несвежего белого костюма. Васкес не могла сказать, были ли его руки пусты. Ее ладонь, сжимавшая в кармане рукоятку пистолета, стала скользкой.
При виде Бьюкенена выражение лица мистера Уайта не изменилось. Он стоял в дверях, разглядывая мужчину на пороге своего номера и Васкес за его спиной, пока Бьюкенен не прочистил горло и не проговорил:
– Добрый вечер, мистер Уайт. Быть может, вы помните меня по Баграму? Я Бьюкенен, моя коллега Васкес. Мы были в команде сержанта Пахаря, мы помогали вам в вашей работе по допросу заключенных.
Мистер Уайт продолжал пристально смотреть на Бьюкенена. Васкес почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. Бьюкенен продолжил:
– Позвольте пригласить вас на короткую прогулку с нами. Есть кое-какие вопросы, которые мы хотели бы с вами обсудить, мы проделали долгий путь.
Не говоря ни слова, мистер Уайт шагнул в коридор. Страх, острое желание бежать отсюда как можно быстрее, бурлили в ней и рвались наружу как гейзер.
Бьюкенен сказал:
– Спасибо. Это займет минут пять-десять, не более.
За спиной у нее скрипнул пол. Она оглянулась, увидела Пахаря и в замешательстве не заметила, что тот держит в руке. Кто-то кашлянул, и Бьюкенен рухнул на пол. Снова кашель, и будто снежок, со льдиной внутри ударил Васкес в спину – низко и слева.
Сила ушла из ног. Она стала оседать на пол там, где стояла, клонясь вправо, пока стена не остановила ее падение. Пахарь перешагнул через нее. Пистолет в его правой руке был опущен, в левой он держал небольшую коробочку. Он поднял коробочку, нажал на нее, и настенные бра вспыхнули черно-пурпурным светом, позволившим Васкес увидеть стены, потолок, ковер короткого коридора, покрытые символами, нарисованные как будто в пространстве, сиявшем бледно-белым светом. Распознать большинство из них она не смогла, ей показалось, что видит россыпь греческих символов, но были среди них и незнакомые: круги, разделенные пополам прямыми линиями, пересеченные короткими волнистыми линиями, длинная плавная кривая, похожая на улыбку, еще пересекающиеся линии. Единственным символом, который она знала наверняка, был круг – в жирной линии его окружности имелся разрыв примерно на восьми часах, – внутри круга стоял мистер Уайт и лежал Бьюкенен. Чем бы ни умудрился нарисовать их Пахарь, казалось, что символы парят над поверхностью, на которой он их начертал, – странные созвездия, теснящиеся в непомерно маленьком небе.
Пахарь говорил, и слова, которые он произносил, не походили ни на какие другие, которые Васкес когда-либо слышала, – толстые нити звуков, которые начинались в его горле и раскручивались в воздухе, корчась и извиваясь над ее барабанными перепонками. Сейчас на лице мистера Уайта заиграли эмоции – удивление пополам с тем, что могло показаться недовольством, даже гневом. Пахарь остановился рядом с разорванным кругом и правой ногой перевернул Бьюкенена на спину. Открытые глаза Бьюкенена не мигали, губы тоже оставались приоткрыты. Выходное отверстие в горле тускло поблескивало. Повысив голос, Пахарь договорил фразу, указал обеими руками на тело и отступил к Васкес.
В течение показавшегося слишком долгим отрезка времени пространство, в котором находились мистер Уайт и Бьюкенен, заполнило нечто слишком большое – монстру пришлось согнуться пополам, чтобы втиснуться в коридор. Глаза размером с обеденные тарелки уставились на Пахаря и Васкес – полный безумия взгляд, казалось, давил на нее, как зверь, почуявший ее своим острым рылом. Откуда-то из клочьев бороды, свалявшейся, облепленной гниющими мясными ошметками, полной потрескавшихся и почерневших зубов – рот издавал звуки, которые Васкес не могла распознать. Огромные бледные, толстые, как автомобильные покрышки, руки шарили по полу под фигурой, разбудив у Васкес ассоциацию со слепым, исследующим незнакомую поверхность. Нащупав тело Бьюкенена, они сгребли его как куклу и поднесли к огромному рту.
Васкес со стоном попыталась откатиться в сторону, чтобы не видеть голову Бьюкенена в пасти с зубами, похожими на обломанные каменные плиты. Это оказалось нелегко. Во-первых, ее правая рука все еще оставалась в кармане брюк, а пальцы сжимали вальтер, поэтому запястье и рука согнулись под неудобными углами. «Слава богу, что не застрелилась», – мелькнула мысль. Во-вторых, холод, ударивший ее в спину, ушел, сменившись жаром и острой болью, которая становилась еще острее, когда она отворачивалась от щелканья и хруста зубов, сокрушавших череп Бьюкенена. «Боже!» Ей удалось перевернуться на спину и резко выдохнуть. Справа от нее не умолкали жуткие звуки продолжающейся расправы над Бьюкененом: хруст костей и разрываемая плоть. Мистер Уайт – тот, кто назывался мистером Уайтом, или кем он там был на самом деле, – эта громадная фигура хрюкала от удовольствия, причмокивая губами, как изголодавшийся человек, получивший в угощение изысканную еду.
– Хотите верьте, хотите нет, – сказал Пахарь, – я не был полностью нечестен с вами. – Расставив ноги по обе стороны от лежащей Васкес, он присел над ней на корточки, упираясь локтями в свои колени. – Я действительно намерен привлечь мистера Уайта к себе на службу. Просто методы, необходимые мне для этого, немного… экстремальны.
Васкес попыталась заговорить:
– А он… он – что такое?
– Это не имеет значения, – ответил Пахарь. – Он очень стар… то есть, если бы я сказал, сколько ему лет, вы бы решили… – он повернул голову влево взглянуть на гиганта, обсасывающего измазанные кровью пальцы. – Впрочем, может, и нет. Он давно живет на свете и много знает. Мы… То, что мы делали в Баграме, те допросы – они разбудили его. Это, наверное, лучший способ объяснить произошедшее, хотя, можно сказать и то, что его вызвали к жизни. Мне потребовалось время, чтобы во всем разобраться, даже после того, как он открылся мне. Но ничто не дает вам столько времени на размышления, как тюрьма. И на исследования.
– Согласно данным этого исследования, лучший способ заарканить кого-то вроде мистера Уайта… далеко не прост, – Пахарь махнул пистолетом на мерцающие вокруг них символы. – Часть, которая будет представлять для вас наибольший интерес, это жертвоприношение мужчины и женщины, находящихся в моем подчинении. Прошу прощения. Я намеревался прикончить вас обоих до того, как вы поймете, что происходит; я хочу сказать, что излишняя жестокость здесь ни к чему. Однако с вами, увы, прицел мой сбился. Но не переживайте. Я закончу то, что начал прежде, чем передать вас мистеру Уайту.
Васкес, не вытаскивая правой руки из кармана, подняла ствол вальтера и нажала на спуск. Четыре хлопка последовали один за другим, разнеся ее карман в клочья. Пахаря отбросило назад и ударило о противоположную стену. Кровь расплылась по внутренней стороне брючины на его бедре, по рубашке на животе. Ошеломленный, с ничего не выражающим лицом, он направил пистолет в сторону Васкес, которая опустила правую руку чуть ниже и снова нажала на спусковой крючок. Верхняя часть его рубашки резко вздулась, правый глаз лопнул. Пальцы его руки выпустили пистолет, тот со стуком упал на пол, и секундой позже следом за ним рухнул Пахарь.
Внезапно ожог от раскаленного металла в кармане заставил Васкес, из последних сил цепляясь руками за стену, подняться на ноги, прежде чем боль, засевшая в спине, успела настигнуть ее. При этом она выдернула вальтер из кармана и направила его на дверь полулюкса… перед которой стоял мистер Уайт, сунув руки в карманы пиджака. Темное пятно перед ним – все, что осталось от Бьюкенена. «Господи Боже…» Ощутимо пахло черным порохом и медью. Напротив нее на полу смотрел в никуда невредимым глазом Пахарь. Во взгляде мистера Уайта на нее улавливалось нечто похожее на интерес. «Двинется с места – выстрелю», – подумала Васкес, но мистер Уайт даже не шелохнулся, во всяком случае, за те несколько секунд, что понадобились ей выйти из коридора и вернуться к лифту. Дуло пистолета было направлено на мистера Уайта, а затем на то место, где мог бы появиться мистер Уайт, если завернет за угол. Спина казалась Васкес огненным узлом. Добравшись до лифта, она нажала кнопку вызова левой рукой, продолжая целиться правой. Краем глаза она увидела, что подарок Бьюкенена для сына стоимостью двести шестьдесят евро, зажат под креслом. Она не стала его брать. Слабое свечение исходило из ближнего конца коридора. Подсвеченные черным символы Пахаря. Менялось ли свечение оттого, что его заслоняло огромное существо, ползущее за ней следом? Когда за спиной дзинькнул лифт, Васкес шагнула в него и держала пистолет перед собой, пока двери не закрылись и кабина не начала спуск.
Блузка прилипла к спине, струйка крови щекотала поясницу. Внутреннее пространство лифта исчезло, сменившись полной темнотой. Вальтер вдруг потяжелел на тысячу килограммов. Ноги ее тряслись, она едва могла стоять. Васкес опустила пистолет и, чтобы не упасть, вытянула левую руку. Когда она коснулась не металла, а холодного камня, она удивилась, но не так, как, наверное, следовало бы. Когда зрение вернулось, она увидела, что находится в широком круглом помещении с низкой плоской крышей и стенами не материальнее смутных очертаний. Пространство освещал символ, высеченный в скале у ее ног: неровный круг диаметром с крышку люка, расколотый около восьми часов, по периметру которого сиял холодный свет. Позади слева вдруг донесcя звук волочения голой плоти по камню; она обернулась. Этот участок закругляющейся стены открывался черной аркой, похожей на вершину гигантского горла. Где-то в его черной глубине она лишь уловила движение, не в силах что-либо разглядеть.
Когда Васкес снова подняла пистолет, она не удивилась тому, что очутилась здесь, под землей, с существами, чей нездоровый голод омрачил период существования древнейших человеческих цивилизаций, с существами, которых она помогла вызвать. Ее поразило то, что она могла подумать, будто вообще когда-либо покидала это место.

Третий всегда рядом с вами

I

То, что в браке их родителей присутствовала другая женщина, стало выводом, который для Вебера и Гертруды Шенкер обрел все признаки факта. Во время последнего из ночных разговоров, ставших для них традиционными в канун Рождества, Вебер нарек существование этой персоны «Краеугольным камнем», ибо эта  и ее пересечение с браком их матери и отца являлись тем, что поддерживало форму, в которую облекся их союз.
Над большими бокалами белого вина за кухонным столом, спиной к углу, где сходились у окна два кресла, Веб ответил на утверждение своей сестры (она была на одиннадцать месяцев младше его), что по прошествии стольких лет доказательства в ее  пользу оставались в основном косвенными, энергично качая головой и подкрепляя свои доводы изображением камня, поддерживающего свод арки. Размахивая руками с усердием и напором дирижера, призывающего оркестр к достижению кульминации, отчего вино в бокале грозило вот-вот выплеснуться, Веб призывал себе в помощь множество сцен из фильмов, которые привели их к выводу – во время другой их беседы в канун Рождества десятилетием ранее, – что только присутствие другой женщины объясняло продолжительное молчание, внезапно воцарившееся в доме, ледяной холод, который пронизывал комментарии матери о путешествиях отца, полу-извиняющийся, полуобиженный вид, липнувший к отцу после его поездок, словно едва уловимый неприятный запашок. Другая женщина – эта  (так обычно они ее называли) – была тем «камнем», который привел «каменоломню», полную загадочных комментариев и полуслов, в узнаваемое расположение.
Что же до того, почему за десять лет они так и не смогли узнать настоящего имени этой , не говоря уже о каких-либо дополнительных деталях, касающихся ее внешности или истории ее связи с их отцом, – это, если подумать, не так уж удивительно. В то время как оба родителя утверждали, будто не существует ничего, о чем их дети не могли бы им рассказать – это заявление подтверждалось в течение тридцати одного года и тридцати лет обсуждения всего и вся, включая опасения Веба, что его девушка из колледжа беременна (на самом деле оказалось, что нет) и первый намек Герт на то, что она, возможно, лесбиянка (впоследствии оказалось, что так оно и есть), – ни их мать, ни отец не были так же открыты своим детям. Как раз наоборот: родители старательно воздерживались от обсуждения значимых моментов своей личной жизни. Встретив их прямой вопрос, отец ответил неопределенно и уклончиво, отчего Веб и Герт придумали ему тайное прозвище Король, навеянное шоу «Король побега». На тот же вопрос их мать отвечала бессмысленным взглядом и молчанием, и они придумали прозвище и ей – Стена (от фильма «Стена молчания»). Если родители – Король и Стена, стоит ли удивляться тому, что они, дети, знали так мало?
Веб выстраивал аргументы обдуманно, напористо – уже не в первый раз, и Герт подумала, что из него вышел бы лучший адвокат, чем режиссер-документалист. (Они могли бы вместе отправиться на практику: Шенкер и Шенкер, родные брат и сестра.) А может, он был прав, начиная с неизбежности существования другой женщины и заканчивая замкнутостью их родителей. И все же, если эта  – Краеугольный камень, ее существование отвечало на много вопросов, но столько же вызывало, и главный из них: почему отец и мать до сих пор вместе? Большинство друзей их родителей – да что там, братьев и сестер их родителей – состояли уже во втором, третьем, а в одном случае и в четвертом браке. Если мать и отец беспокоились о том, чтобы быть не такими как все, их продолжающийся союз привлекал к ним больше устойчивого внимания, чем мог бы привлечь развод, каким бы ожесточенным тот ни был. Чувствовалось, что оба родителя были пронизаны глубоким сознанием собственной правоты, и она придавала некоторую весомость идее о том, что они останутся в браке, дабы правоту эту доказать, – особенно той группе братьев и сестер, вступающих в очередную из своих серийных моногамий. Однако уверенность в собственной правоте каждого из родителей сдабривалась другой тенденцией – застенчивостью в случае матери, непостоянством в случае отца, – которая, при зрелом размышлении, делала ее недостаточным в качестве объяснения. В самом деле, казалось куда более вероятным то, что почти патологическая забота их матери о том, как ее воспринимают, в сочетании с доказанной неспособностью их отца выполнить большинство своих грандиозных обещаний, застыли в оцепенении, стремительно охватившем их так же прочно, как мушек в янтаре.
На этой отрезвляющей и даже удручающей ноте ежегодную беседу можно было бы и завершить, но стрелки часов приближались к трем ночи, вторая бутылка вина опустела, и, хотя не было особой необходимости подниматься с рассветом, чтобы проверить под елкой щедрость Санты, ни один из них не счел справедливым оставлять надолго своих «половинок» наедине с родителями. Они ополоснули бокалы и пустые бутылки, вытерли бокалы и вернули на место в посудный шкаф, бутылки оставили в посудомоечной машине и, прежде чем погасить свет, исполнили свой давнишний ритуал: проверили все замки и задвижки дверей и окон первого этажа. С переездом семьи из Вестчестера в Элленвилль процесс закрывания, поначалу как будто шуточный, обрел повышенную серьезность в связи с участившимися за последние несколько лет случаями незаконных проникновений в дома. Когда они закончили, Веб повернулся к Герт, изобразив на лице маску ужаса, повторил фразу, как правило венчавшую их ритуал, заимствованную из какого-то ужастика его юности:
– А что если они  уже внутри?
Герт, как обычно не находя убедительного ответа, в этом году выбрала такой:
– Ну, тогда уже, наверное, поздно.
Ее фаталистичный ответ как будто понравился Вебу, и он наклонился поцеловать ее в щеку, затем прошел через темную гостиную в коридор, в конце которого находилась гостевая комната, которую выбрали они с Шэрон, – местечко, по мнению Герт, хоть и внутри дома, но максимально удаленное от комнаты родителей. Ей же с Даной досталась спальня на втором этаже, ее бывшая комнатка, отделенная от спальни матери и отца ванной. Герт не могла решить, обусловлен ли выбор Веба желанием сохранить максимальную дистанцию от родителей ради его новой жены, да и себя самого, или желанием установить самую тесную близость между ней, Даной и ее родителями, которые, спустя семь лет после ухода Герты и три года с тех пор, как она переехала к Дане, все еще не до конца, по их словам, примирились с решением дочери. Конечно, Веб оставался Вебом, и оба объяснения могли быть верными. С некоторых пор, когда в подростковом возрасте близость, с которой он осыпал отца и мать поцелуями, сменилась почти навязчивой потребностью держаться на расстоянии, если кто-то из родителей находился, по его мнению, близко слишком долго, пытался продлить миг объятий, – его едва не начинало трясти от неловкости и напряжения. В то же время, унаследовав чувство уверенности в собственной правоте от родителей и получив возможность противостоять им их же недостатками, был только рад сделать это. А Герт если и чувствовала неловкость, то не из-за той искусственной любезности, которую мать и отец изображали каждый раз, когда они с Даной приезжали в гости, с чем она более или менее смирилась как с меньшим из многих зол: дело было в том, что она была, образно говоря, прикована к острию копья, которым Веб хотел ткнуть в родителей.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она задавалась вопросом, беспокоился ли Веб о том, что его брак пойдет по пути брака их отца и матери, коль скоро его потребность в комнате внизу коренилась в беспокойстве о том, что он и Шэрон заражены тем, что поразило его родителей. О разрушении союза последних свидетельствовало не только поведение. Каждый из них, казалось, взвалил на себя бремя лишнего десятилетия. Волосы отца спадали на кончики ушей и затылок, в то время как у матери они были белоснежными, и, насколько помнили дети, красить их она отказывалась. Лица родителей покрывали морщины – поперек лба, по обе стороны уголков рта, и хотя оба поддерживали хорошую физическую форму (мать бегала трусцой, отец занимался ракетболом), плоть на руках и ногах обвисла, смотрелась рыхлой, как у людей в старости, когда кожа и мускулы ослабляют свою хватку на костях, которые поддерживали их, – словно репетируя финальное расслабление. Формальность, с которой родители относились к ее друзьям и друзьям Веба, усиливала впечатление, что она и ее брат были парой неожиданных чудес или случайностей, произошедших в последнюю минуту. Все без исключения друзья Герт были потрясены, узнав, что ее мать и отец если не ровесники их родителей, то уж точно моложе. Она полагала, что точно так же среагировали все одноклассники и подруги Веба.
Она осторожно открыла дверь в их с Даной спальню, однако петли все равно взвизгнули. «В этом доме невозможно шнырять тайком». В бледном свете уличного фонаря из-за окна она увидела Дану, крепко спящую на своей половине кровати завернувшуюся в одеяло. Не закрывая за собой двери, Герт подошла к стоявшему у изножья кровати сундуку и подняла крышку. Навстречу ей вспорхнул запах свежевыстиранного хлопка, и тут же из-за двери донесся стон половиц.
– Мама? – Герт выпрямилась. – Папа?
В коридоре послышался шум – кто-то из родителей спешил к своей спальне. Герт ждала момента, когда заскрипят петли их двери и удивилась, почему этого не произошло, когда кто-то открыл ее. Быть может, после десяти лет обещаний отец наконец-таки их смазал? Она услышала негромкий щелчок открываемой двери. Чувствовала, что кто-то стоит там, держась одной рукой за ручку, и следит за движением в дверном проеме ее с Даной комнаты.
– Да я вас умоляю…
Пять шагов вывели Герт в коридор, лицо ее выражало насмешливо-возмущенное недоумение. Перед дверью в спальню их родителей никого не оказалось, как и в остальной части коридора. На мгновение у Герт возникло ощущение, что зрение что-то упускает, какую-то фигуру в темноте, – ощущение сродни тому, что она испытала, глядя прямо на ключи, в поисках которых перерыла всю квартиру, и не видя их, – а затем это ощущение угасло. Кожа на руках и шее пошла мурашками.
– Не сходи с ума, – приказала она себе, но тем не менее, убедилась, что дверь в ее комнату плотно прикрыта.
Позже шагов, проходящих назад и вперед по коридору, она не слышала.

II

Решение Герт продолжать расспросы о другой женщине, дабы установить ее личность, было продиктовано не столько тем последним разговором в канун Рождества, сколько случайной встречей со старым другом семьи в шумном районе Гранд-Сентрал через неделю после Нового года. Ожидая подхода своей очереди на покупку билета в оба конца до Рая  (там проживала неприлично богатая клиентка ее фирмы, настаивавшая на ведении всех своих юридических дел в комфорте собственной гостиной размером с теннисный корт), она почувствовала, как ее локтя коснулась рука и чей-то голос произнес:
– Герти?
Прежде чем повернуться, она узнала интонации своей тети Виктории – не одной из сестер родителей или жен их братьев, а их давнишней подруги, возможно, подруги самой старшей, на званом обеде у которой впервые встретились их отец и мать. Тетя Вики, или тетя Ви, время от времени то неожиданно появлялась в их доме с видом гения-распорядителя, то исчезала из него, всегда с радостью ставя себе в заслугу его, дома, существование и, следовательно, в более широком смысле, – существование Герти и Веба. В подростковом возрасте для Герты Виктория была спасением, избавляя ее от казалось бы намеренного непонимания родителями всего, что связано с ее жизнью, и потчуя ее походами по магазинам на Манхэттене, выходными на южном берегу Джерси, даже пятидневными каникулами на Блок-Айленде в выпускном классе средней школы. В последние годы Виктория стала реже появляться в их жизни, что стало следствием ее повышения до вице-президента рекламной компании, в которой она работала, но она все еще могла появиться на каком-нибудь празднике. В очереди перед кассой Виктория очутилась в связи с тем, что ей предстояло выступить перед женским обществом в колледже Пенроуза, в Покипси, куда, по ее мнению, будет приятно доехать на поезде по восточному берегу Гудзона. Одета она была с присущей ей элегантностью: черный костюм, короткая юбка которого подчеркивала стройные ноги; и хотя щеки и подбородок несколько утратили твердость очертаний, яркость ее индивидуальности не угасла, и Герт вновь поймала себя на мысли о том, что разговаривает с ней, как разговаривала бы с одной из своих подруг. Обменявшись парой коротких фраз, они решили встретиться за обедом, который, как выяснилось в результате консультаций каждой со своим «Блэкберри», состоится через неделю после этой субботы; Виктория сказала, что в НоХо  появилось местечко, которое ей до смерти хочется разведать – вот и прекрасная возможность. Герт рассталась с тетей Ви, чувствуя себя так, как всегда после любого общения с ней: обновленной, заряженной.
Только после встречи с мисс Брюс (десять минут дела, замотанные в два часа пустых формальностей), когда она просматривала на ноутбуке черновой монтаж последнего фильма Веба, на поверхность сознания вдруг всплыла мысль: «А что, если тетя Вики и есть та, другая  женщина?»
Сама идея показалась более чем абсурдной – извращенной, непристойной. Виктория Годфри де-факто член их семьи, ближе к ним четверым, чем кое-кто из их кровных родственников. Она всегда была рядом, как говорится, и в голоде, и в холоде. Предполагать, что у нее с отцом Герт был и продолжается роман, это слишком, это уже чересчур.
Но как бы ни старалась Герт, не получалось прогнать такую вероятность из своих раздумий. Те же самые способности к анализу и изложению фактов, что позволили ей стать лучшей в группе Нью-Йоркского университета, ухватились за перспективу, в которой ей виделась большая доля смысла: что тетя Ви и есть та самая . Оба родителя давно знают Викторию, но дружба отца с ней возникла раньше, чем с матерью, – на несколько лет. Действительно, Виктория и ее отец свободно рассказывали о «марафонских» телефонных разговорах, помогавшим им коротать ночи, о ресторанах, которые посещали вдвоем, о группах, на концерты которых ходили. Спору нет, связь между ними выдержала десятилетия. И на их протяжении консалтинговая работа отца заставляла его часто и далеко путешествовать, как и работа тети Вики, – сначала в журналистике, а затем в рекламе. Виктория, несмотря на свое заявление: «Единственное, что мне нужно, это надежный мужчина, с которым я могла бы остепениться», по-прежнему жила одна, и этот факт теперь казался очередным доказательством, упавшим поверх внезапно выросших во внушительную кучку улик.
Что же касается матери… Герт закрыла ноутбук. По крайне мере абстрактно Герт давно уже признала для себя вероятность того, что отец неверен матери, возможно, в течение многих лет. Ограничив круг своих размышлений отцом и тетей Вики, она полагала, что, пожалуй, способна понять, как при правильном стечении обстоятельств их дружба могла привести к чему-то другому. (Разве не то же свело вместе ее и Дану?) Однако если в уравнение включить ее мать, обеим его частям не удастся уравновесить ситуацию. Может, отношения ее отца с Викторией более длительны, но отношения с матерью – глубже. Когда они разговаривали, достаточно было просто тихонько сидеть рядом, чтобы понять, что, несмотря на узкую направленность беседы, она затрагивает глубину души каждой женщины. Герт без труда поверила, что тетя может иметь связь с женатым мужчиной, если ситуация ее устраивает, но в голове не укладывалось, что тетя Ви предала одну из самых близких своих подруг.
Тем не менее, такую возможность разум не отметал: достаточно вспомнить, во скольких разводах, где она приняла участие (или сама проводила), непосредственной причиной распада брака являлись друг или даже зять, сделавший шаг от близкого к слишком близкому. Ее мутило от одной мысли о том, что та же история могла повториться и в браке родителей, ни в малейшей детали не меняя своей сути. Окружающее Герт выглядело неправильным, как будто во всем проявлялся один и тот же фундаментальный недостаток. Она покачала головой. «Ладно, – сказала она себе. – Если все так, я не стану бежать от правды, я встречусь с ней лицом к лицу». Может, бравада эта ложная, но есть ли у нее альтернатива?
Полторы недели спустя, распахнув тяжелую стеклянную дверь в «Латук Ит» и шагнув навстречу низкому гулу голосов, Герт повторила про себя совет, который давала юристам-новичкам: «Ведите себя так, будто ситуацию контролируете вы – и так в итоге и будет». Она никогда так не нервничала, даже ведя свое первое дело: сердце бешено колотилось в груди, ладони стали влажными, ноги дрожали. За последние десять дней она перепробовала на вкус десятки вступительных реплик – от невинных («Привет, тетя Вик»), до вызывающе агрессивных («Ну что, поговорим о тебе и моем отце?») – и хотя еще не определилась с выбором (все же склоняясь к «Я так рада, что вы пришли: мне необходимо кое о чем с вами поговорить»), ее больше волновало не столько то, какими словами они начнут разговор, сколько его суть. Как ей себя вести и что делать, если тетя Ви подтвердит версию, основные положения которой Герт изложила в блокноте, который никому не показывала, предсказать она не могла. Не помогло и то, что на Виктории помимо черной водолазки и джинсов, были темные солнцезащитные очки, необходимость которых она пояснила, привстав поцеловать Герт: последствия офисной вечеринки, закончившейся только в пять утра.
– И, клянусь богом, я еще очень даже живая, – улыбнулась Виктория, опускаясь на свое место, а Герт заняла свое. – Я все еще могу запросто дать фору вам, молодежь.
Герт ответила на заявление тети вежливой улыбкой, которую она сохранила для официантки, появившейся рядом с ней и предложившей меню. В ответ на вопрос девушки принести ли ей что-нибудь выпить, Герт попросила «Лонг Айленд айс ти» и сосредоточила свое внимание на меню в форме листьев латука с напечатанными названиями восьми обеденных салатов. Когда официантка удалилась за напитком, Виктория сказала:
– Тяжеловато для субботнего позднего завтрака, не находишь?
– Разве? – Герт кивнула на «Кровавую Мэри» Виктории.
– Дорогуша, это практически лекарство. Правда, знай я наверняка, что моя HMO  покроет расходы на него, я бы попросила врача выписать рецепт.
Герт невольно рассмеялась.
– Ну, ладно, – продолжила Виктория. – В отличие от меня, ты не выглядишь так, будто дегустировала коктейли с вечера до рассвета, а значит, этот напиток для чего-то другого, не правда ли? С Даной все хорошо? Как работается?
– Прекрасно, – ответила Герт. – И с Даной, и с работой все в порядке. Лучше и быть не может.
– Хорошо, а как поживает твой брат? И… его жена, как ее зовут? Шэрон?
– Шэрон тоже в порядке. А Веб – Веб верен себе. Работает над новым фильмом. Об этом художнике, Бельведере, Томасе Бельведере. Если честно… – продолжила Герт, – тут такое дело… мне нужно поговорить с тобой кое о чем.
– Ну конечно, голубушка, о чем же?
– Это касается моих родителей.
– А что с ними? У них все нормально? Они здоровы?
– Прошу вас, пожалуйста, – официантка поставила перед Герт ее напиток. – Вы уже определились, что хотели бы заказать?
Герт выбрала салат «Вьетнамский», который, по словам Виктории, показался гораздо интереснее того, о котором она думала, и поэтому заказала себе такой же, только заправку отдельно. Когда официантка ушла, Виктория сказала:
– В последний раз, когда я видела вашу маму, я сказала ей, что она очень уж худая.
– Все здоровы, – сказала Герт.
– Уверена?
– Более или менее.
– Ну и слава богу за это, – Виктория сделал глоточек «Кровавой Мэри». – Итак, все здоровы, все довольны жизнью, о чем же ты хотела поговорить?
От «Лонг Айленда» защипало язык; Герт кашлянула, опустила стакан, затем подняла его, чтобы отпить еще глоточек, побольше. Алкоголь теплым потоком хлынул в нее, будто помог словам подняться к губам:
– Речь о моем отце. Я хотела поговорить о другой женщине, с которой у него роман.
В Нью-Йоркском университете профессор, обучавшая Герт и ее однокурсников тонкостям перекрестного допроса, для описания взаимодействия адвоката и свидетеля использовала лексику, заимствованную из фехтования. Из порядка дюжины терминов, смысл которых она пояснила, Герт больше всего понравился «coup droit» – прямой укол. Как она поняла на занятиях и продолжает считать сейчас, свидетель, подвергнутый перекрестному допросу, ожидает, что вы попытаетесь его обмануть, подловить на какой-нибудь незначительной нестыковочке. Если адвокат противной стороны обладает здравомыслием, он подготовит подопечного именно к такой попытке, так что, по мнению Герт, было бы более эффективно (вкупе с эффектом неожиданности) сразу перейти к делу. Такая стратегия – как и любая другая – не всегда приводила к успеху, но когда срабатывала, на лицах свидетелей появлялось определенное выражение: мышцы вокруг глаз, губы реагировали на слова, которые разум еще не успел обработать, и Герт представлялось, будто ту же реакцию можно было увидеть на лице человека, в грудь которого ты только что вонзил клинок.
Именно это выражение овладело сейчас лицом Виктории. На мгновение показалось, что она пытается сбросить его, притвориться, будто вопрос Герт не задел ее так глубоко, как вышло на самом деле, но столь же быстро, как и возник, этот импульс угас. Руки ее не дрожали, она потянулась к солнцезащитным очкам и сняла их, обнажив запавшие, покрасневшие от вчерашних излишеств глаза. Виктория допила «Кровавую Мэри» и показала пустой бокал проходившей рядом официантке, которая кивнула и направилась к бару. Вздохнув, Виктория поставила его на стол и посмотрела на Герт, которая пыталась с помощью очередного глотка спиртного остановить кружение разума от триумфа и ужаса. Трепет, охватывавший Герт всякий раз, когда ее «coup droit» достигал цели, влек за собой груз такой сильной тоски, что сейчас она едва удерживалась, чтобы не вскочить со стула и выбежать из ресторана, прежде чем продолжить разговор. И в следующий раз, когда они увидятся с тетей Вики, они смогут сделать вид, будто его никогда не было.
Бежать, однако, было слишком поздно. Виктория уже говорила:
– Как ты узнала? Отец ведь тебе не рассказывал, не так ли? Представить не могу… ты узнала от матери? Это она тебе рассказала?
– Никто ничего мне не рассказывал, – ответила Герт. – Как-то вечером мы с Вебом обсуждали это, сложили дважды два и… Лет десять назад. Мы тогда заболтались допоздна, разговор шел о папе и маме, как это обычно бывает, и обо всех их маленьких… закидонах. Я сказала что-то вроде: «Похоже, у папы есть другая женщина», а Веб идею подхватил. Это из тех вещей, о которых и подумать немыслимо, что они могут оказаться правдой – для меня, во всяком случае, – но чем больше мы это обсуждали, тем больше находили смысла, тем на большее количество вопросов находились ответы. С тех пор мы с ним воспринимаем это как данность.
– Боже, – проговорила Виктория. – Десять лет?
Герт кивнула.
– И только сейчас… Почему вы не спросили меня об этом раньше?
– Какое-то время мы полагали, что лучше «не будить лихо, пока оно тихо». Веб на самом деле до сих пор так считает, он, кстати, не знает, что я сейчас говорю с тобой. Ну, а я… С недавних пор я для себя решила, что, так или иначе, должна знать наверняка. По крайней мере, я так думаю.
– Нет-нет, – сказала Виктория, – ты права. Вы должны знать. Мне следовало поговорить с вами… быть может, не десять лет назад, но уже давно пора. Вы должны понять…
Все, что требовалось для понимания Герт, было прервано возвращением официантки с напитком Виктории и их салатами. Герт смотрела на горку бобовых ростков, манго, бананов, рисовой лапши и арахиса перед собой и думала, что впервые испытывает такое отчетливое нежелание есть, как в эту минуту. С каждым вздохом ее внутреннее состояние резко менялось, необузданная ярость переходила в глубокую печаль, из которой проистекало горькое разочарование. То, что на вопрос официантки: «Могу ли я принести вам что-нибудь еще?» ей удалось проговорить: «Нет, спасибо, все хорошо», было скорее рефлекторным, чем реальным ответом. Не успела девушка отойти от их столика, Виктория уже пригубила свою следующую «Кровавую Мэри», а интерес к салату, похоже, сохранила не больший, чем Герт – к своему.
– Ну хорошо, – заговорила Виктория, опуская стакан. – Я хочу… Ты должна помнить, что твой отец любит твою мать. И она его любит. Несмотря ни на что, они любят друг друга так, как ни одна пара, которую я когда-либо знала. Обещай мне, что будешь об этом помнить.
– Я знаю, что они любят друг друга, – сказала Герт, хотя могла бы назвать несколько фактов, в которых была бы меньше уверена.
– Очень любят, голубушка, клянусь тебе. Но твой папа… – словно надеясь найти нужные слова на потолке, Виктория подняла к нему глаза. – Ох, твой отец.
– Да?
– Позволь, я… Когда тебе было годика два, ваш отец провел пару-тройку дней, обзванивая всех, кого знал. Кому не удалось дозвониться, тому написал. Во всех тех письмах и звонках он сообщал об одном: последние семь лет у него роман. Он решил разом покончить с этим, и единственный способ осуществить свой выбор – признаться своей семье, всем своим друзьям, начиная с вашей матери.
Герт попыталась представить себе, способен ли отец быть настолько решительным в каком-либо вопросе.
– И как ты на это среагировала?
– В двух словах: была потрясена. Это один из тех случаев, когда я точно помню, где была и что делала. В тот момент я находилась в убогом мотеле за пределами Вашингтона, готовилась к интервью с человеком, утверждавшим, что у него якобы имеется компромат на младшего сенатора из Нью-Йорка. В номере стояла односпальная кровать, вибрирующая, если опустить в приемник деньги, на ней лежало покрывало омерзительной оранжево-желтой расцветки. Слишком тонкие стены были отделаны дешевыми панелями, и почти час я слушала, как парочка в соседнем, слева от меня, номере занимается пьяным сексом, а в другом, справа, заходится плачем ребенок. Просто класс. Было начало десятого. Я включила телевизор, пытаясь заглушить течение жизни вокруг, звучал саундтрек из «Далласа». Когда зазвонил телефон, я решила, что звонит мой редактор, чтобы подкинуть еще один вопрос, осенивший его в последнюю минуту. У сенатора уже имелась репутация мстительного сукина сына, и мой редактор нервничал из-за любой небезупречной статьи. В общем, когда я услышала в трубке голос твоего отца, первое, о чем подумала: откуда у него этот номер? Потом до меня дошло, о чем он говорит и… – Виктория покачала головой. – Я чуть не рухнула там, где стояла. Всегда считала себя проницательной. Случись такое с кем-нибудь из моих друзей, я бы разглядела за милю. Но это…
– Что тебя так поразило? – спросила Герт.
– Шутишь? Твой отец изменял твоей матери. Во время начала их отношений, их помолвки, их брака. Кто на такое способен? Хорошо, способны многие, знаю, но твой отец, он был… Он, скажу, настолько убедительно играл роль преданного мужа… Это несправедливо. Он был преданным, он просто… попал в передрягу, оступился. Я наорала на него: «Что, черт возьми, ты наделал, урод ты такой!» Я сразу подумала о твоей матери, она с двумя маленькими детьми, как, что ей теперь делать?..
«Не тормозит ли алкоголь ее восприятие?» – подумала Герт, а вслух спросила:
– Так как насчет другой женщины?
– А, той!  – Виктория выплюнула слово, будто кусочек испорченного мяса. – Я знаю, – она подняла руку предотвратить возражение, которое Герт и не собиралась выдвигать, – знаю, это несправедливо. Всегда участвуют двое, и все такое, но… – Виктория хлопнула ладонью по столу, привлекая взгляды обедающих по обе стороны от них. – Это была замужняя женщина, ради всего святого, и замужняя на протяжении многих лет.
– И ты… ты знала ее?
– Нет, что странно, ведь она жила рядом, через три дома от меня. Еще когда у меня был дом на Семьдесят первой улице. За все те годы я видела ее бог знает сколько раз, но никогда не обращала на нее внимания. С чего вдруг? Я же не знала, что она… в общем, ничего я не знала. Это все изменило. Хотя был уже двенадцатый час, когда я наконец положила трубку, я сразу же мысленно вернулась к разговору с твоим отцом. Был такой парень, Фил Димарко, частный детектив, услугами которого мы в газете пользовались. Он специализировался на случаях измен супругов богатых и влиятельных людей. Мы обращались к его услугам всякий раз, когда, по слухам, тот или иной политик либо та или иная кинозвезда нарушали свои брачные обеты. Он обходился нам чертовски дорого, но мы вели с ним такого рода дела, поэтому он пообещал: узнает что и как и перезвонит мне.
– А зачем? – удивилась Герт. – Зачем ты обратилась к детективу?
– Один из моих старинных друзей только что признался, что много лет лгал мне: согласись, не вполне то заявление, которому можно доверять. Кто мог сказать, искренне ли его признание или это ложь? Меня всю колотило. Я только и думала, что о твоей маме, о тебе и твоем братике. Это произошло, когда вы жили в доме на Овсяной улице. Не знаю, помнишь ли ты, – входная дверь там была такой огромной, что естественней смотрелась бы на входе в средневековый замок. Такая странная и неправдоподобная. Всякий раз, когда я открывала ее, Веб кричал: «Тетя Вики!» и бежал ко мне на пухленьких ножках. Ты же всегда вела себя более сдержанно: пряталась за мамой, прижимая к груди этого медвежонка Плюшку, как щит, пока мама не делала шаг в сторону, легонько выталкивая вас вперед. И вот теперь… Ваш отец всерьез испортил вам жизни. Вся ситуация казалась мне жутко несправедливой, вы не заслужили такого. И я решила, что постараюсь хотя бы выяснить, говорит ли он правду; мне казалось, это единственное, что я могла бы сделать для твоей мамы, для вас.
– И что же разузнал этот Фил? – спросила Герт. – Отец говорил правду?
– Насколько Фил Димарко смог определить, а он проделал более тщательную работу, чем я ожидала, и предложил продолжить расследование, но я решила, что не стоит… В общем, да, ваш отец был честен со мной, с нами. И это хорошо. В том смысле, что исключало альтернативу. Вы-то с Вебом наверняка не помните ничего из того, что последовало за этим в следующем году. Не хочу показаться мелодраматичной, но некоторые моменты мне очень хотелось бы забыть. Мне было… Понимаешь, невыносимо видеть и слышать, как страдают люди, которых ты любишь. И я очень люблю их обоих. Как бы ни злилась на твоего отца, он по-прежнему оставался моим другом, совершившим ужасную ошибку, которую пытался исправить. А мама ваша была… Она была очень счастлива с вашим отцом, с тобой и Вебом, а потом все стало похоже на… – Виктория взмахнула рукой, изобразив жест, как бы обозначающий хаос и развал.
– Все хорошо? – их официантка остановилась у столика, кивая на нетронутые салаты.
– Все замечательно, – ответила Виктория.
– Вы уверены? – удивилась девушка. – Ведь…
– Замечательно, – повторила Виктория. – Спасибо.
Пока Виктория говорила, Герт старалась сдерживать свои эмоции; в паузе, вызванной вмешательством официантки, ее захлестнул поток чувств. Ей удалось различить в нем три «течения»: облегчение, сожаление и страх. Облегчением, сладким и душистым, как чай с молоком и специями, было то что ее тетя Ви могла оставаться ее тетей Ви, что Герт не придется ненавидеть ее за ошибку, которую та совершила десятилетия назад. Сожаление кисло-прогорклое, как подгнивший лайм, заключалось в том, что на самом-то деле отец предал мать, что их с Вебом изящная теория воплотилась в гнусный факт. Страх, бесцветный, пустой, как вода, – оттого, что из рассказа Виктории она еще не услышала худшего, беспочвенное беспокойство, которое, едва она осознала это, оказалось ненапрасным.
Должно быть, часть этих чувств отразилась на ее лице, расслабленном алкоголем, попавшем в пустой желудок – и это побудило Викторию сказать:
– О, милая, мне так жаль. Все это чересчур, не правда ли? Может, нам стоит сменить тему, об остальном поговорим как-нибудь позднее?
Герт покачала головой:
– Все в порядке. Согласна, это чересчур, но – продолжай, прошу. Расскажи о той женщине. Как ее звали?
– Элси Дюрант. Я упоминала, что она была замужем? Говорила, да? Она была на несколько лет старше его; сейчас не вспомню, на шесть или семь – что-то около того. Приходя и выходя из дома, я следила за ней, и пару раз даже удалось пройти мимо нее. Внешность, скажу тебе, у нее была непримечательная: острый нос, веснушки, мышиного цвета волосы, которые она зачесывала наверх. Примерно моего роста, широкие бедра, грудь не слишком большая. Когда первый раз увидела ее, она была одета для работы: такой темный брючный костюм, выглядевший так, будто она сняла его с вешалки в магазине «Мэйсис» .
– Как они познакомились?
– Да наверняка на конференции на Западе, в Финиксе. Ваш отец планировал привлечь клиентов для своего бизнеса, который был для него тогда занятием побочным, второстепенным. А она работала торговым представителем одной из компаний, которую он надеялся заполучить. Знакомство их вышло как встреча профессионалов, и тот факт, что они оба из одного города, оказалось простым совпадением, которым отец хотел воспользоваться, чтобы продолжить свои продажи. Их беседа продолжилась в баре, выпивка привела к ужину, который привел к еще большей выпивке, которая привела обоих в ее номер отеля. – Виктория пожала плечами. – Ты ведь посещала подобные мероприятия, не так ли?
Герт кивнула.
– И знаешь, что определенный процент участников рассматривает мероприятие как возможность познакомиться, завести интрижку. Типа, «кот из дома – мыши в пляс». Будь я социологом, провела бы исследование на эту тему, попыталась бы вывести точные цифры. В общем, твой отец и Элси начинали как очередная пара из пошлой статистики. Таковой могли бы и остаться, если бы он не позвонил ей через неделю после возвращения с конференции… чтобы уточнить вопросы, которые они там обсуждали. Логично. Он имел законный интерес в получении контракта с перспективой оставить свою основную работу и начать масштабное сотрудничество, которое даже могло бы позволить ему прославиться. Очевидно, однако…
– У него были скрытые мотивы.
Виктория ухмыльнулась:
– Можно и так сказать. Не уверена, знал ли он с самого начала, что она замужем, но если и не знал, то узнал довольно скоро. Ее муж работал врачом-эндокринологом в «Маунт-Синае». Он поляк, иммигрировал, когда ему исполнилось восемнадцать. Еще один пример теории шести рукопожатий: одна из моих подруг находилась под его наблюдением по поводу заболевания щитовидной железы. Рассказывала, врачом он был прекрасным, но характера в нем было столько же, сколько в коробке из-под пиццы.
– А он знал? О них?
– Не в курсе. Твой отец настаивал на том, чтобы рассказать. С трудом верится, что муж ничего не подозревал. Хотя, судя по всему, он был трудоголиком, уходил на работу с утра пораньше, домой возвращался поздно вечером, по выходным тоже трудился, так что, возможно, просто не обращал внимания. А может, и сам крутил на стороне. Честно говоря, – продолжила Виктория, – об этой части истории я имею слабое представление. В тот вечер, когда позвонил твой отец, мне было не особенно интересно слушать подробную историю его отношений с той, другой женщиной. Позже – когда, признаюсь, во мне проснулось любопытство, – побуждать его вернуться к деталям его романа с Элси показалось не очень хорошей идеей. Вообще у меня сложилось впечатление, будто поначалу все было довольно напряженно, но разве это не в порядке вещей? Если ты сам участник таких вот событий, то происходящее для тебя – это свое, свежее, новое, а если наблюдаешь со стороны – это как фильм, который ты видел слишком много раз. Он хотел, чтобы она ушла от мужа. Она пообещала, но потом передумала. Он угрожал, что пойдет к нему и расскажет обо всем. Она поклялась, что если он это сделает, она больше никогда даже словом с ним не обмолвится. В конце концов оба как бы втянулись в безрадостную рутину. После пары приятных недель то один, то другой обещали разорвать отношения из-за ее замужества… После того, как ваш отец познакомился с вашей мамой, они с Элси некоторое время не виделись. Видимо, она очень разозлилась на него, что он связался с другой. Лицемерно, да, но что там говорят о противоречии самому себе? Я не знаю, почему он вернулся к ней, и не могу понять, как он мог продолжить роман после помолвки, а затем женитьбы на вашей маме. Как я поняла, их встречи из разряда регулярных перешли в разряд случайных, но даже в этом случае…
– И ты, наверное, спросила его об этом, – догадалась Герт.
– О да, спросила. Он ответил, что был влюблен в обеих женщин. Да, в обеих, но все же решился сделать выбор, и этим выбором стала ваша мама.
– А ты?..
– Что – я? Думаю, что он все еще влюблен в Элси?
– Да.
– Твоя мама задала тот же вопрос, – сказала Виктория. – Это мучило ее. Не сомневаюсь, ваш отец пел ей, что она единственная женщина, которую он любит, но что еще он мог сказать ей ради сохранения шанса на то, что она не бросит его? И у нас с ней состоялся долгий разговор, мы рассуждали, говорит ли он правду.
– И ты сказала ей, что он говорит правду.
– Ну а что мне оставалось делать? Я знала, что он любит твою мать, что любит тебя и твоего брата. Я была уверена, что у них получится продержаться, абстрагироваться от того, что он натворил. И у них получилось, – сказала Виктория. – Более или менее.
– Ты так и не ответила на вопрос.
– Ишь ты, заметила. Милая, я не знаю, что тебе сказать. Мне кажется, он зациклился на ней, потому что не мог обладать ей… всецело. Думаю, так можно сказать. Потому что она оставалась с мужем. Знаешь, я склонна думать, что это не любовь, – это определенно не то же самое, что он чувствовал к твоей матери.
– Но оно могло быть таким же сильным.
– Согласна.
– Очевидно, мама решила остаться с ним.
– Она сказала мне, что ваш отец выбрал ее, и этого было достаточно. Может, она сама в это верила… может, так и было бы, если…
– Что? «Если» что?
Виктория ответила тем, что допила остатки «Кровавой Мэри». Сердце Герт внезапно будто подскочило к горлу, она поднесла к губам свой бокал. Алкоголь успокоил ее сердце, позволив повторить свой вопрос:
– Что?
– Тот первый год был ужасен, – заговорила Виктория. – Ваш отец месяцами жил то на диване, то (когда маму бесило его присутствие в доме) в номере мотеля. Это продолжалось до тех пор, пока ваша мама, испугавшись возможных последствий оставлять там его наедине с собой, не велела ему вернуться домой. Сама я мало чем могла ему помочь: когда звонила, трубку всегда снимала ваша мама, а увезти его куда-то из дома мне бы не удалось. Он натворил бед, его долгом было страдать. Время от времени я заезжала к вам и, узнав, что мамы нет дома, получала возможность поговорить с ним. И дело не в том, что мне было что сказать. В основном, я интересовалась, как у него дела, подбадривала – говорила, чтобы он держался, что ваша мама все еще любит его. То же самое я говорила и вашей маме: «Он любит тебя, любит всем сердцем; он совершил ужасную ошибку, но он очень любит тебя». В те ночи, когда отец оставался дома, чтобы присматривать за вами, я ее увозила. Чуть дальше по дороге от дома, в котором вы жили, был небольшой бар «У Кеннеди» – мы заезжали туда, заказывали «девчачьи напитки», и она могла выговориться – рассказать все, что у нее на душе. Однако не помогало делу то, что поездки отца не прекращались. На самом деле их даже стало больше. Он заполучил контракт с компанией Элси, и их сотрудничество принесло именно тот эффект, на который он рассчитывал. К тому времени, когда он познакомился с вашей мамой, его состояние достигло нескольких миллионов, а когда появились вы, эта сумма увеличилась втрое. Но сколько бы денег ни приносила его фирма, их казалось недостаточно. (Клянусь, как он умудрился найти время  завести роман, я никогда не узнаю.) Примерно на месяц после того, как он рассказал об Элси Дюрант, ваш отец, образно говоря, «поставил на паузу» тот период своей жизни, передав повседневное управление фирмой помощнику, своей правой руке. Однако этот его Правая Рука в течение того месяца названивал ему не реже трех-четырех раз в день, и в конце концов отец решил вернуться к работе. Я хотела, чтобы он продал бизнес, забрал деньги и вложил их, но все без толку.
Когда мимо столика прошла официантка, Виктория подняла свой бокал.
– Значит… Получается, отец встречался с этой женщиной во время своих поездок? – спросила Герт.
– По словам Димарко – нет. Ваш папа ездил туда, куда должен был, встречался с тем, с кем был должен, а в остальном не общался ни с кем. Никаких тайных встреч, телефонных звонков или открыток. Единственным потаканием своим слабостям можно было назвать покупки подарков – в основном игрушек для тебя и твоего брата, а иногда, правда, он привозил кое-что и вашей маме. По большей части драгоценности – дорогие, но… заурядные. Ваш отец никогда не обладал особым вкусом в таких делах, все красивые украшения вашей мамы – те, купить которые советовала ему я. Была, правда, одна весьма необычная вещица, которую он привез ей из поездки в Юту: маленькая статуэтка, копия статуи Венеры Виллендорфской , невероятно древняя, вырезанная из камня, изображавшая женщину, богиню, или символ плодородия, или то и другое вместе, с огромными грудями, сливающимися в единое целое с пышными бедрами. Копия была изготовлена из зернистого камня, не песчаника, структурой похожего на него, только более грубой. Размером как раз такая, чтобы удобно помещаться в руке.
– Погодите, – сказала Герт. – Я что-то не догоняю.
– Прошу вас, – официантка поставила Виктории очередную «Кровавую Мэри» и забрала пустой бокал. – Все хорошо?
– Все замечательно, – ответила ей Виктория. На этот раз официантка не стала поддерживать разговор, а улыбнулась и ушла. Посмотрев на Герт, Виктория продолжила: – К твоему третьему дню рождения ваши родители были… не то чтобы они вернулись к нормальной жизни, но, так сказать, «пошли на поправку». Наконец-то. И вот как-то днем звонит телефон. Ваша мама берет трубку, а на другом конце женщина. Не какая-то женщина, а эта, Элси Дюрант.
– О, нет!
– О, да. И говорит: «Меня зовут Элси Дюрант. Я знаю, вы знаете, кто я. Извините, что звоню вам, но мне нужно поговорить с вашим мужем».
– А что сказала мама?
– А что, по-твоему, она могла сказать? «Какого хрена ты звонишь сюда, кошка драная? Тебе мало, разве ты недостаточно сделала?» Мама так взбесилась, что не могла разжать пальцы, чтобы бросить трубку, и это дало Элси несколько мгновений, чтобы успеть сказать: «Прошу вас. Я умираю».
– О, нет.
– Да.
– А что за…
– Да, да, – сказала Виктория. – Ваша мама среагировала именно так: «Ты меня за дуру держишь?» Но женщина была готова к такой реакции и сказала, что отправила копию последнего медицинского заключения на адрес дома, где вы тогда жили, вместе с последним рентгеновским снимком. Ваша мама, мол, завтра получит его, после чего сможет решить, что ей делать.
– И что мама решила?
– Для начала ваша мама позвонила мне и спросила, что я об этом думаю. Я посоветовала ей забыть о разговоре с этой женщиной и выяснить, как заблокировать ее звонки вам домой. «А что насчет медзаключения и рентгена?» – спросила она. Я сказала: не вздумай даже открывать конверт, отнеси его в барбекю-гриль и сожги.
– И она этого не сделала.
– Не сделала. Я почти уверена: Элси Дюрант знала, что соблазн содержимого простого коричневого конверта слишком велик. Мама вскрыла его и узнала, что женщина, бывшая источником стольких страданий в ее браке, больна мультиформной глиобластомой. Это наиболее распространенный тип рака мозга. Он весьма агрессивен, и в то время, думаю, вариантов его лечения существовало меньше, чем сейчас. Из приложенной к заключению истории болезни следовало, что Элси не обращалась за лечением головных болей до тех пор, пока опухоль не достигла значительной степени развития. На тот момент ей оставалось от шести недель до трех месяцев, хотя три месяца – прогноз весьма оптимистичный. Когда ваша мама посмотрела рентгеновский снимок на свет, она увидела эту штуку – темное дерево, распускающее свои ветви по всему головному мозгу.
– И рассказала папе, – догадалась Герт.
– Конечно. Как она могла не рассказать? Именно так она мне и сказала: «Как я могла утаить от него такое? Она же умирает». Для нее это было слишком, чтобы держать в себе. Я готова поставить деньги на то, что эта сучка знала, что ваша мама именно это и почувствует.
– Что было дальше? Отец виделся с Элси?
– Он говорил с ней. Ваша мама все ему рассказала, а когда закончила, он подошел к телефону и позвонил ей.
– И что он сказал?
– Не знаю. Ваша мама вышла…
– Она – что?
– Не могла она там находиться – так она объяснила мне.
Герт не заметила, как поднесла бокал к губам. В нем осталось меньше, чем она предполагала. Когда он опустел, она сказала:
– Ты должна была спросить у папы, о чем они говорили.
– Да он бы не сказал.
– Почему же?
Виктория покачала головой:
– Он вообще ничего не сказал. Просто отвернулся и молчал, пока я не сменила тему. Поначалу я подумала, что он просто еще не готов обсуждать разговор, но сколько бы времени ни прошло, он упорно молчал об этом.
– А мама что? Ей он когда-нибудь рассказывал?
– А мама отказывалась спрашивать его, объясняя, мол, если бы хотел, то все бы ей рассказал. Могу ошибаться, но мне кажется, ваш отец ждал, что мама спросит его и он воспримет это как знак того, что она действительно его простила.
– В то время как мама ждала, что он придет к ней в знак того, что он действительно раскаялся.
– Именно.
– Боже, – Герт поискала глазами официантку и не нашла ее. – Как долго… после того как они с папой поговорили, как долго продержалась Элси Дюрант?
– Две недели.
– Так мало…
– Так мало.
– А как они узнали?
– Страница некрологов в «Таймсе», – ответила Виктория. – Я тоже ее видела и, признаюсь, вздохнула с облегчением. Пока Элси была жива – не говоря уже о том, что она была местной жительницей, – она оставалась… Не хотелось бы называть ее угрозой, но она определенно отвлекала на себя внимание. Ваша семья могла бы переехать куда-нибудь за пределы штата, но в тот период твой отец разъезжал так часто, как никогда. Поскольку Элси навсегда исчезла из поля зрения, я предполагала, что ваши родители, свободные от ее присутствия, теперь смогут, так сказать, двигаться вперед так, как им не удавалось при ее жизни. Помню, у меня даже была мысль сходить на похороны к ней, чтобы окончательно убедиться, что ее больше нет.
– И ты пошла? – как только вопрос слетел с губ, ответ стал очевиден: – Из-за моего отца: ты пошла убедиться, пришел ли на похороны он.
– Ваша мама была уверена, что он пойдет. Честно говоря, я тоже, особенно после его молчания о последнем разговоре с Элси. Конечно, этого я вашей маме не говорила, а сказала, что его точно не будет на похоронах. Ну, и наверняка ведь там будет муж этой женщины, не получится ли неловкая ситуация? На это она не купилась. Я могла лишь убедить ее не идти туда самой. «Богом тебя молю, – просила я ее, – останься дома. Ты и так столько натерпелась от этой женщины. Зачем отдавать ей что-то еще?» Эти слова произвели на нее сильное впечатление, но в конце концов мне пришлось пообещать ей, что туда поеду я. Если кто спросит, я решила, что смогу выдать себя за сочувствующего соседа.
– А мой папа…
– Да. Церемония похорон Элси Дюрант проходила в крошечной церкви больницы Святого Тристана, на севере штата, минутах в десяти езды от границы Коннектикута. Красиво там – холмы и широкие равнины. Не знаю, что ее связывало с этим местом. Сама церковь маленькая, в высоту гораздо больше, чем в ширину, так что казалось, будто сидишь на дне колодца. Окна – некоторые витражи старинные, наверное, ровесники церкви, но остальные, думаю, заменены на более поздние. И эти новые выполнены в угловатом, почти абстрактном стиле, так что создавалось впечатление, будто в них меньше святых и больше странных скоплений фигур. С твоим отцом мы сидели по разные стороны в задней части церкви, но все же не слишком далеко от алтаря. Проститься пришло гораздо меньше народу, чем я ожидала: учитывая священника и служителей, – человек десять или одиннадцать. Присутствующие сидели на передних скамьях: пожилой мужчина с широкой спиной – по-видимому, муж Элси; группка тощих женщин, то ли сестры, то ли кузины покойной, и пара невзрачных типов, возможно, друзья семьи. Если честно, меня шокировало, насколько пустой была церковь. Я… может, это прозвучит глупо, но Элси Дюрант была такой… она словно нависала над жизнью твоих родителей, их браком, над моей жизнью тоже… она ощущалась настолько заметной, значимой, что казалось, наши жизни вращались вокруг нее. Я представила себе церковь, полную скорбящих, – может, половину из них составляли ее тайные любовники, но тем не менее, воображаемая церковь набилась битком. А к той тишине я оказалась не готова. Ты знаешь, как в церкви звучат, будто усиленные, каждый всхлип, каждый кашель, каждый скрип скамьи, когда ерзаешь, чтобы устроиться поудобнее. Именно такими оказались для меня ее похороны – набор случайных звуков, эхом отдававшихся в почти пустой цeркви.
По завершении службы, когда гроб уже вывезли, я потихоньку сбежала и стала ждать в своей машине. Ваш отец не только пожал руку мужу Элси – и сказал что-то ему, не представляю, правда, что именно, – но и сопровождал остальных скорбящих, когда они пешком отправились за катафалком через стоянку к кладбищу. Он остался и на церемонию захоронения, а когда гроб опустили в землю, все ушли, а он остался стоять. Он смотрел, как рабочие с помощью экскаватора ставили на место крышку склепа. Смотрел, как они сгребают в яму кучу земли, сняв зеленую драпировку. Когда рабочие засыпали могилу и укрыли ее цветочными композициями, он по-прежнему не двигался. Ну, а потом мне все же пришлось уехать: я не ходила в туалет уже несколько часов, не говоря уже о том, что проголодалась. Я уехала, а он так и оставался там.
– А он видел тебя – в смысле, в церкви?
– О, да, – ответила Виктория. – Мы встретились взглядами, как только я села, огляделась и поняла, что он прямо напротив меня. Я покраснела, будто он застукал меня за чем-то нехорошим, и это меня жутко разозлило. Все оставшееся время я смотрела только вперед, а когда выходила, – себе под ноги.
– Он потом что-нибудь говорил по поводу похорон?
– Ничего не говорил. Мы никогда не обсуждали их.
– Вот как? Почему?
– Думала, он позвонит мне, раньше он всегда так делал. А я, честно говоря, слишком злилась на него, чтобы позвонить самой.
– Потому что он сделал то, что ты от него ожидала?
– Да, только…
– Ты боялась того, что можешь услышать от него, если вы все-таки заговорите.
– А ты бы не боялась, учитывая ситуацию?
– А что ты сказала маме?
– Практически то же самое, что и тебе: что он сидел в задней части церкви, а я ушла раньше него.
– Рассказывала ей, что он стоял у могилы?
– Вот этого-то ей знать было не нужно.
– Думаю, папа с мамой никогда не говорили об этом.
Виктория покачала головой:
– Она знала, и он знал, что она знает, но ни один из них не хотел делать первый шаг. Ваша мама обсуждала это со мной – в течение многих лет. Я приезжала к вам, мы с ней садились за обеденный стол – это происходило тогда, когда вы жили в доме на Тревор-лейн, помнишь, с крошечной гостиной. С чего бы ни начинался наш разговор, он всегда заканчивался тем, что она спрашивала меня, что означало присутствие вашего отца на похоронах Элси Дюрант. Излишне говорить о ее уверенности в том, что она понимает, что именно означало его присутствие на той задней скамье. Нет, не совсем так: она боялась, что понимает значение этого факта. Господи, кого я обманываю? Я тоже понимаю. Не то чтобы я когда-либо проболталась об этом вашей маме. Ей я сказала, что ваш отец не делал там ничего большего, чем просто отдавал дань уважения. Если бы он так уж сильно любил Элси Дюрант, он никогда бы не порвал с ней отношений и не выбрал бы остаться с вашей мамой. У меня все время крутилось в голове: «Ты издеваешься? А может, он передумал после того, как порвал с ней? Может, это не он положил конец их роману, а она, и в порыве досады он сделал свои признания. Может – помоги мне Бог, – он любил одновременно двух женщин». Возможности были – не сказать, что безграничные или многочисленные, но их было достаточно… Мы вели разговор под бутылочку красного, повторяя наш ставший уже привычным спор. Твоя мама держала в руке маленькую статуэтку – сувенир, который привез ей папа, Венеру Виллендорфскую. Пока мы разговаривали, она все вертела ее, переворачивала в руке, и к концу ночи кожа ее ладони саднила от царапин – не первый уже раз на грубой пористой поверхности оставались крапинки крови. После одного из таких разговоров мне приснился кошмар – и спустя много лет я могу пересказать его так же четко, как если бы только что проснулась и села в своей кровати. Твои папа и мама стоят в тускло освещенном помещении. Дело происходит в вашем доме – как бы объединившем в себе все ваши дома, или в пещере, или в чем-то похожем на пещеру. Стены ребристые, серого цвета говядины с истекшим сроком годности. Родители одеты свободно, как одевались обычно по воскресеньям, когда сидели дома. Выглядели они… я бы сказала, на их лицах застыло выжидательное выражение. Пока я смотрела, каждый из них протянул руку и провел по ней ногтями другой руки с такой силой, что разодрал кожу. Кровь полилась по их рукам, стекая на пол. Когда на полу скопилось достаточно, оба встали на колени и смешали свою кровь с покрывавшей пол серой пылью. Получив таким образом густую грязь, они начали придавать ей знакомую форму. Это была статуя Венеры, и вид набрякшей алым фигурки ужаснул меня и вышвырнул из сна. Не нужно быть классным психиатром, чтобы понять, о чем был тот сон; хотя, учитывая, как выглядели ваши родители в последние несколько лет, я иногда задаюсь вопросом, не был ли он предсказуем. Но я думаю о них – я думала о них и, наверное, буду думать о них, – совсем одних в том большом доме, с этим пространством между ними, с той пропастью, которую они заполняли все эти годы своими обидами и взаимными обвинениями. Когда я навещала их, случались моменты, когда я была уверена, что чувствую… я не знаю что. Будто там, в доме, вместе с нами есть еще что-то. Нет, не призрак, не думаю, что их преследует дух Элси Дюрант, а что-то другое.
Герт вспомнила, как стояла в коридоре, смотрела на дверь в комнату родителей и ничего там не видела. Она спросила:
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Не знаю… – ответила Виктория.
Вернувшись, наконец, официантка приняла у Герт пустой бокал и ее просьбу принести еще одну порцию и ответила: «Конечно». Как только она ушла, Герт откинулась на спинку стула.
– Вот, значит, как все было, – сказала. – Во всяком случае, в общих чертах. Боже правый! Если бы кто-то один удосужился хотя бы пару слов сказать другому… Боже…
Виктория молчала до тех пор, пока официантка не поставила на стол второй коктейль для Герт и та не пригубила его. Затем сказала:
– Я понимаю, Герти. Когда я выстраиваю все произошедшее в единую историю, кажется, что ситуацию можно было бы запросто разрешить парочкой своевременных искренних бесед. Но когда вспоминаю, каково мне было тогда, – знаешь, меня будто швырнули за борт посреди океана. Барахтаешься, пытаешься остаться на плаву, изо всех сил тянешь шею, чтобы держать голову над волнами. Будь все мы другими, возможно, смогли бы избежать этого… Эпичная задница.
– Это моя жизнь, – проговорила Герт. – Моя и Веба… то, что произошло… и до сих пор происходит…
– Понимаю тебя, – сказала Виктория. – Прости. Мне жаль, мне очень жаль. И просто не знаю, что еще сказать. Я пыталась – мы все пытались. Но…
– Иногда этого недостаточно, – сказала Герт. – Но почему? Почему они не остались вместе?
– Я же говорила тебе, девочка моя: твои мама и папа любят друг друга. Это… Раньше я думала, что самое страшное на свете – разлюбить кого-то. Однако теперь считаю, что ошибалась. Порой бывает так, что люди расстаются, а любовь их не умирает.

III

Через неделю после обеда с тетей Викторией, задолго до того, как она смирилась со многим (если вообще с чем-то) из того, что они тогда обсуждали – задолго до того, как она поделилась с Даной подробностями об Элси Дюрант, – Герт открывала входную дверь дома ее родителей. День она провела в нескольких милях отсюда в окружении роскоши Горного дома Мохонк , на симпозиуме по наследственным правам, который, по-видимому, служил налоговым прикрытием для проведения выходных на озере Мохонк. Герт могла бы остаться в отеле – и продолжить общение с привлекательной молодой студенткой юридического факультета, с которой разделила ужин, а затем обстоятельно побеседовала в баре отеля, – но договорилась остаться у родителей, которых после откровений тети Вики ей не терпелось увидеть во плоти. Эта потребность вкупе с внезапным приступом вины подтолкнули ее к парадному входу отеля, где камердинер распорядился подать ее «приус», не намекнув на поздний час. Из-за пары выпитых мартини реакция ее замедлилась, и Герт вела машину по серпантину горной дороги вниз, чувствуя, как потеют на руле ладони. Если не принимать во внимание назойливости пары фар, преследовавших ее на протяжении нескольких миль – ее тревожила их возможная принадлежность полицейской машине, – поездка к родителям прошла без происшествий.
И вот она закрывает за собой дверь, осторожно, кончиками пальцев, как делала подростком, прокрадываясь домой по истечении комендантского часа. Она почти ожидала увидеть свою мать сидящей на диване в гостиной, поджав под себя ноги, с пультом телевизора в одной руке странствующей по пустошам ночных программ. Диван, разумеется, пустовал, но это воспоминание привело Герт к мысли, не держала ли ее мать что-либо другое в руке, – ту маленькую странную статуэтку, которая будто бы следовала за ней повсюду. Она не была уверена: в те времена ее больше беспокоило, как избежать гнева матери – либо путем словообильных извинений, либо редких протестов по поводу несправедливости того, что ей приходится бежать домой на несколько часов раньше, чем кому-либо из ее подружек. На самом ли деле мать катала ту статуэтку в ладони или этот образ она нарисовала себе под впечатлением рассказа тети Ви?
Воздух в доме был прохладен, что свидетельствовало о продолжающейся одержимости отца экономией денег. Его микроуправление домашним отоплением было постоянным источником разногласий, хотя порой и юмористического характера, между ним и остальными членами семьи. Дрожа за кухонным столом, они с Вебом спрашивали отца:
– Ты же знаешь, сколько ты стоишь, да?
На что отец отвечал:
– И как, по-твоему, я этого добился?
И у Веба находился ответ:
– Ты взял все те пенни, что мы сэкономили на мазуте, отнес в банк, чтобы взять там кредит?
Веб, Герт и мама фыркали от смеха, а папа качал головой.
Герт решила, что не станет снимать пальто и перчатки, пока не поднимется наверх.
На полпути в гостиную она остановилась. Последний раз, когда она стояла на этом месте, дальний правый угол заполняла рождественская елка, на ветвях сверкали украшения, которым лет по тридцать, а пол под ее сенью был весь уставлен пакетами и коробками с подарками. Все вместе – она с Даной, Веб с Шэрон, мама с папой – провели позднее утро, перетекшее в ранний полдень, распечатывая подарки, обмениваясь рождественскими шутками и поглощая щедрое количество сдобренного «Макалланом» гоголь-моголя. «За исключением того, – подумала Герт, – что все это время с нами была она – Элси Дюрант. Она смотрела, как Дана срывает упаковку с мольберта, который ей купили мама и папа. Она сидела рядом со мной, а я держала новенькую книгу Скотта Туроу, которую подарил мне Веб. Она торчала за спиной Шэрон, когда мы пили гоголь-моголь».
И это еще не все. Элси Дюрант присутствовала за завтраком, пока она, Веб и их мать подначивали отца по поводу скупости. Она сопровождала их во время семейных поездок, гуляла с ними по улицам Рима, поднималась на Эйфелеву башню, смотрела на Великую пирамиду Гизы. Когда Герт шла по проходу зала на школьном выпускном вечере, Элси Дюрант тянула шею, чтобы получше разглядеть ее; когда в «Апстейт Филмс» показывали первый фильм Веба, она стояла в начале очереди, одна из числа почетных гостей. Каждый дом, в котором они жили, был домом, в котором жила Элси Дюрант, как будто во всех имелась дополнительная комната, секретная комната для тайного члена их семьи.
Из задумчивости Герт вывел звук – голос, возвысившийся до стона. Она шагнула к подножию лестницы и услышала второй, более громкий стон, только на этот раз голос был другим – мужским, голосом ее отца. Ее нога уже опустилась на первую ступеньку, прежде чем она поняла, что именно слышит: ее родители занимаются любовью. Это был не тот хор, в который она когда-либо была посвящена, и, хотя Веб утверждал, что неоднократно подслушивал интим их матери и отца, Герт избегала их (и не без оснований полагала, что и Веб – тоже). Видимо, освободившись от запретов, сковывавших, пока дети находились под их крышей, родители сейчас издавали почти неприлично эмоциональные стоны; по мере того как они продолжили, Герт почувствовала, что ее щеки краснеют.
Ситуация выходила почти комичной: она не могла себе представить, что будет стоять здесь до окончания «сеанса» папы и мамы, который может занять неизвестно сколько времени (интересно, отец пользовался виагрой?), но красться вверх по лестнице она не считала возможным, поскольку в какой-то момент скрип ступеней выдаст ее присутствие, – и как тогда объясняться? Поразмыслив недолго, Герт решила, что лучше всего будет притвориться чуть более пьяненькой, чем была на самом деле, подняться по лестнице и пройти по коридору в свою комнату, якобы она только-только вошла в дом и ничего не слышала. Оставалось лишь догадываться, примут ли родители ее притворство, но, по крайней мере, такой вариант позволит им всем избежать неловкой ситуации.
К удивлению и ужасу Герт, топот ее ботинок на лестнице ни в малейшей степени не повлиял на стоны, доносившиеся со второго этажа. Не уверенная в том, достаточно ли шума производит, Герт, подходя к верхней площадке, топнула сильнее, лишь только чтобы услышать присоединившиеся к стонам резкие вскрики. «Ой, да ладно», – подумала она, не таясь шагая к своей комнате. Может, родители разыгрывают с ней какую-то странную шутку? Не могут же они быть настолько глухими, правда?
Она подумала, что, наверное, должна радоваться, узнав, что ее отец и мать оставались близки друг с другом, несмотря ни на что, несмотря на Элси Дюрант. И все же Герт, словно подхваченная шквалом раздражения, пронеслась мимо двери в свою комнату, мимо двери в ванную, к двери в спальню ее родителей – распахнутую. Она было подняла руки, готовая зааплодировать, когда увиденное на широкой кровати заставило ее замереть, затем опустить руки, а затем развернуться и опрометью броситься к входной двери – так быстро, как только могли нести ноги. Позже, после бешеной, как в бреду, гонки домой, тот факт, что она не споткнулась на лестнице и не сломала себе шею, мог показаться ей своего рода чудом.
Само собой, Дана, проснувшись, спросила Герт, что та делает дома, разве не должна была она остаться у родителей? Улыбка, с которой Герт приветствовала ее, и объяснение – мол, она не хотела никого тревожить, решила вернуться этой же ночью – все это было триумфом актерского мастерства, который вызвал сонную улыбку на губах Даны, и отправил ее, довольную и успокоившуюся, обратно в постель. «Я дочь своего отца». На самом верху высокого книжного шкафа в ее кабинете пыль прилипла к бутылке текилы, подаренной клиентом, развод которого Герт организовала с немалой для себя выгодой. Она достала бутылку, вытерла ее и отнесла на кухню, где налила щедрую порцию содержимого в стакан для сока. Она не питала иллюзий по поводу способности алкоголя очистить память от увиденного: вся картина запечатлелась в ее сознании во всей своей неправдоподобности; однако, если повезет, его сила хотя бы заглушит тот ужас, который нависал над ней всю обратную дорогу. От первого глотка спиртного Герт закашлялась, едва не поперхнувшись, но второй проскользнул более гладко.

IV

Свет уличного фонаря, лившийся сквозь высокие окна спальни родителей, красил все в черное и белое. Огромная кровать в центре походила на гранитную плиту, а фигуры на ней напоминали статуи, чьи мраморные конечности принимали позы, достойные Камасутры. Герт поразил атлетизм матери и отца, но еще больше ее потрясла их кожа, натянутая на суставах, ребрах, позвоночниках, – как будто за несколько недель, прошедших с их последней встречи, каждый из них сбросил еще больше веса. В призрачном свете глаза их были пусты – как у греческих скульптур.
Казалось, у пары, извивавшейся на кровати, было неправдоподобно много рук и ног. Вот отец погладил тыльной стороной ладони щеку матери, а другая рука задержалась там, заправляя прядь волос за ухо. Мать склонила голову вправо к плечу, а другая голова переместилась влево. Родители выгнули спины, и в пространстве между ними появилась третья фигура, выскользнула из ее отца в мать движением пловца, пронизывающего толщу воды. В то время как мать упиралась руками в матрас, фигура наклонилась вперед от нее и провела руками по груди отца, затем повернулась назад и накрыла ладонями груди матери. На ласки фигуры родители отвечали ускоренными движениями бедер, еще более громкими стонами и вскриками, которые напоминали жалобы. В пространстве между родителями Элси Дюрант извлекала себя из их сросшейся плоти – клин, скреплявший их брак, камень в его сердце.

Невыносимая близость воздушных шаров мистера Данна

I

– Да полно вам, – голос Данна прозвучал так же уверенно, как и в любой из этих последних семи дней. – Наверняка вы ожидали нечто подобное.
Поразмыслив, Коулман решил, что человек говорит дело. Это не помешало ему пронзить рапирой ближайший из воздушных шаров.

II

– Прошу прощения? – Коулман отвернулся от окна поезда.
Делая вид, что наблюдает за неторопливым скольжением вод Гудзона, он изучал собственное отражение, возобновляя спор с самим собой по поводу сбривания бороды, которую носил с двадцати пяти лет, и ее седина, по его опасениям, добавляла к его внешности целое десятилетие, приближая (выдающийся) средний возраст к преждевременной старости.
– Я спросил, не планируете ли вы взять интервью у мистера Данна, – повторил молодой человек, сидевший напротив него в купе. – Вы сказали, что пишете, и мне пришло в голову, что вы, возможно, работаете над статьей о нем.
– Нет, – ответил Коулман. – Я уже не так много пишу для журналов, как прежде. В последнее время я сосредоточил свои усилия на художественной литературе.
– Вот как, – проронил молодой человек, представившийся на Центральном вокзале Нью-Йорка Кэлом Эрншоу.
Костюм его был вполне качественным, однако бледная худоба лица напомнила Коулману лица нищих, которых он видел, путешествуя по венецианским каналам.
Сидевшая рядом с Кэлом еще более юная особа – его жена Изабель, – спросила:
– Позвольте поинтересоваться, мистер Коулман, с какой тогда целью вы едете к мистеру Данну? Из того, что я прочла в ваших романах, не похоже, что эти… экстравагантности мистера Данна и его последователей могут представлять для вас большой интерес.
По спине Коулмана невольно пробежал холодок от признания миссис Эрншоу в знакомстве с его работами; подобное, он был уверен, не сорвалось бы с губ ее мужа.
Он сказал:
– Вы недооцениваете меня, мадам. Мой отец был сведенборгианистом , хотя и своеобразным.
– Да что вы говорите!
– Именно так.
– Вы подразумеваете, что унаследовали верования своего отца? – удивилась Изабель.
– Ничего подобного я не подразумеваю, – ответил Коулман. – Мой отец нашел Сведенборга достаточным для своих устремлений; мой интерес скорее направлен на то, как мы прокладываем свой путь в этой жизни, а не в какой-либо иной.
– И все же, несомненно, – сказала Изабель, – природа наших представлений о будущей жизни может оказывать глубокое влияние на наше поведение в жизни нынешней.
– Безусловно, – согласился Коулман. – Хотя по моим наблюдениям, это влияние зачастую носит характер скорее сокровенный, тайный, чем явно выраженный.
– Почему же тогда вы присоединились к нам? – спросил Кэл. – Я не хочу сказать, что мы не рады компании.
– Я отправился этим поездом, – ответил Коулман, – в надежде увидеть воздушные шары мистера Данна, о которых так много написано.
– Вы читали заметки о них миссис Барчестер? – спросила Изабель.
– Именно они и привлекли мое внимание, – ответил Коулман. – Одна знакомая, будучи в Лондоне проездом, подарила мне ее книгу. В последнее время мысли мои частенько устремляли меня к месту моего рождения. Ни одну точку вдоль побережья Гудзона я не назвал бы своим домом, но так много времени в детстве я провел, путешествуя вверх и вниз по берегам реки, которую мы называли Северной , что это слово придает очарование региону в целом. Когда благодаря щедрости моей знакомой я стал обладателем записей миссис Барчестер о ее путешествии вверх по Гудзону, я воспринял это практически как предзнаменование того, что мне предстоит вернуться к местам моего детства. А ее описание удивительных бумажных шаров мистера Данна стало, образно говоря, вишенкой на торте. Еще не успев перевернуть последней страницы, я забронировал поездку и написал другому своему другу, испросив, под силу ли ему будет организовать для меня посещение Саммерленда. Он справился, и, – Коулман развел руками, – я имею удовольствие разделить с вами компанию. Насколько понимаю, ваши мотивы носят более духовный характер?
– Мы будем готовиться к моему переходу, – сказал Кэл.
– Прошу прощения?
– Мой муж болен, мистер Коулман, – рукой в перчатке Изабель накрыла руку мужа. – Мы исчерпали все его наследство и большую часть моего в поисках лекарства. Его не существует. Последний врач, к которому мы обращались, – сэр Люк Стретт, быть может, вы о нем слышали? Он достаточно хорошо известен на континенте.
Коулман не был в этом уверен.
– Да, это имя мне знакомо.
– Он сообщил нам, что времени у Кэла немного и что есть лучшие способы провести его, чем гоняться за ложной надеждой.
– Я давно интересуюсь работами мистера Данна, – сказал Кэл. – Мистер Дэвис, сестры Фокс … картина будущей жизни, которую они представили, кажется гораздо более разумной , чем таковая традиционных верований. По возвращении в Бруклин я с головой погрузился в изучении их работы. Я читал их книги, посещал собрания, присутствовал на лекциях. Если бы позволяло здоровье, я бы обязательно посетил одну из их конференций, хотя особой необходимости в этом не испытывал. Того, что я знал, было достаточно, чтобы оправдать мой прежний интерес.
Изабель сказала:
– На одной из лекций мистер Данн упомянул, что иногда помогал людям, чья жизнь подходила к концу, подготовиться к жизни следующей. Впоследствии нам с Кэлом удалось поговорить с этим человеком, и, узнав нашу историю, он сразу же предложил нам свои услуги.
– Вот как?
– Да, – Кэл кивнул. – Мистер Данн мало того, что отказался от той небольшой платы, которую мы могли предложить, но и оплатил нам проезд от нашего дома до своего.
– Как великодушно с его стороны.
– Было… да, это так, – сказала Изабель.
– Возможно, вы предпочли бы, чтобы я отложил свой визит в Саммерленд, – предположил Коулман. – По сравнению с вашими мои причины для этой поездки незначительны. Мне не хотелось бы вмешиваться в планы мистера Данна относительно вас.
– Пустяки, – возразил Кэл. – Вы нисколько не помешаете нам.
– В своем письме к нам мистер Данн упомянул, – сказала Изабель, – что ему потребуется некоторое время, чтобы побыть наедине с моим мужем. Хотя он уверяет нас, что его домашняя библиотека хорошо укомплектована, я была бы благодарна компаньону, который помог бы мне скоротать часы.
– В таком случае, считайте, я в вашем распоряжении, – откликнулся Коулман.

III

Саммерленд, Покипси 
16 июня 1888 г. 

Довольно своеобразным вышло сегодняшнее знакомство с Пэрришем Данном. Не сказал бы, что размышлял об этом человеке всерьез, но в течение последних нескольких месяцев он занимал мои мысли. Преуспевающий торговец оружием, отмывающий руки от крови, в которой он обагрял их почти двадцать лет ради того, чтобы посвятить себя распространению своих новых спиритуалистических верований – не говоря уже об изготовлении своих замысловатых воздушных шаров, – как может не вызывать интереса такая личность? Я потратил изрядно времени – и страничек в этой записной книжке, – дополняя скудное описание его в книге миссис Барчестер «На север по Гудзону» ради того, чтобы встреча с человеком, которому мои домыслы обязаны своим существованием, стала для меня потрясением. 
Внешне он выглядит именно как торговец оружием – нет, не так (зачеркните это), он выглядит как тот, кто его изготавливает, как оружейник, один из тех, кому другие боги поручили ковать свои копья и щиты в недрах курящегося вулкана. До этого момента моей жизни я считал свои пять футов десять дюймов ростом более чем достаточным, однако рост Данна, должно быть, около шести футов и семи-восьми дюймов. Он возвышается до этой отметки подобно горе; никогда не умел определять чей-либо вес, поэтому, наверное, полезнее будет написать, что этот человек кажется столь же толстым, сколь и высоким. Каждый предмет его одежды – черный костюм, белая сорочка, черные туфли – пошит был, видимо, специально для него. 
В силу своих размеров лицо Данна, которое в иных обстоятельствах находилось бы где-то посередине многообразия лиц человеческих, ничем особенным не выделяясь, имеет в себе нечто гротескное. Он лыс, и объемистость его огромного черепа неким образом усиливает это впечатление. Толстые, мясистые губы обрамляют рот, крупные зубы которого, кажется, предназначены для того, чтобы отрывать кусками мясо от оленьей ноги. Нос плоский, широкий, пересечен белым шрамом, продолжающимся через правую щеку. Глаза выпуклые, выступают из глазниц так, что кажется, будто он с напряженным вниманием наблюдает за вами. 
Если не принимать во внимание его внешность, хозяином Данна можно назвать образцовым. Его карета ждала нас на вокзале, и сам он встречал нас у ворот Саммерленда. (Примечание: необходимо уточнить информацию об архитектуре дома. Уверен, что этот стиль известен как Второй ампир: высокий и узкий, похожий на набор прямоугольников, основаниями которых служат короткие их стороны. Крыша – или крыша мансарды? – напоминает колпак. Белая с черным наружная отделка, свежевыкрашенная, ослепляет днем, черная же блестит. Обширные сады в английском стиле. Расположен на вершине холма с видом на Гудзон и крутые холмы на его другом берегу.) Комната, которую мне предоставили, раза в четыре больше каюты корабля, на котором я пересек Атлантику, и обставлена вычурно. 
Однако самая интересная особенность моей комнаты – это небольшой воздушный шар, парящий в ее центре, у изножья кровати. Я перечитывал описание шаров Данна в книге миссис Барчестер снова и снова – один из немногих отрывков в ее произведении, в котором мое увлечение предметом не позволяет замечать никудышность прозы. Неудивительно, что она не воздала должного истинному положению вещей. Взять к примеру размер: миссис Барчестер, без сомнения, верно определила диаметр – три фута, но ей абсолютно не удалось передать ощущение объема шара, того, как он заполняет пространство, в котором парит подобно глобусу, отделившемуся от места прикрепления. Изготовлен шар, по-видимому, из коричневой бумаги, которая выглядит плотной, крупнозернистой и на которой все еще сохраняются складки и заломы, необходимые ей для придания формы воздушного шара. Швы темные – от того, чем Данн пропитал их в целях герметизации. Пожалуй, главный недостаток рассказа миссис Барчестер о шарах кроется в ее замечаниях по поводу рисунков, покрывающих их поверхность. Она пишет о «причудливом восточном орнаменте, которым мистер Данн украсил свои изобретения». Однако расположение фигур по широтным линиям, их несимметричная повторяемость создают скорее впечатление связи, чем украшательства. Набор символов я не то что не в состоянии прочитать, я их даже не узнаю: его знаки словно срисованы с петель и завитков, вплетенных в узор турецкого ковра в гостиной; в точности так же я не уверен и в способе их нанесения Данном: они сияют, будто свеженарисованные, и в глубине их я уловил оттенки цветов малинового, голубовато-зеленого и пурпурного. 
И это еще не все. В воздухе вокруг шара витает отчетливый запах, в котором как будто смешаны древесный душок бумаги и некий другой, чуть напоминающий лекарственный, возможно, запах эфира. (Не связано ли это с тем способом, каким мистер Данн «подвешивает» в воздухе свои творения?) А за совокупностью этих запахов я различаю третий – влажный аромат сырой земли. Поверхность шара издает постоянное негромкое потрескивание, когда он перемещается в потоках воздуха, проникающего в комнату через окна. Я подошел ближе, желая дотронуться до поверхности шара дабы обогатить мой каталог впечатлений ощущением ее текстуры, однако, засомневавшись, не донес кончики пальцев на волосок до бумаги. Меня вдруг охватило непреодолимое отвращение – такое, что волосы тыльной стороны моей руки вплоть до предплечья встали дыбом. Клянусь, вся моя плоть съежилась от неприятия сего предмета. В течение кратчайшего мгновения мне не хотелось ничего большего, чем увидеть этот воздушный шар разрушенным – разорванным в клочья, сожженным. Именно такой по сути, но значительно сильнее, реакции я ожидал бы, столкнись я с особенно отвратительным насекомым, а не с забавой эксцентрика. Я уронил руку и решил, что исследования мои на данный момент зашли слишком далеко. 
Такая любопытная реакция – не последствия ли дневного путешествия? 

IV

Учитывая такую реакцию на шар в предоставленной ему комнате, Коулман предположил, что не сможет заснуть в его присутствии, и намеревался просить Данна после ужина убрать его. Однако по завершении трапезы Данн удалился в библиотеку вместе с Кэлом, заявив, что для успеха их предстоящей совместной работы необходимо начать приготовления как можно скорее. Не говоря уже о том, что вдали от этой штуки первоначальная антипатия к ней казалась Коулману зыбкой и нелепой. Он решил, что может подождать до утра.
Однако за дверью своей комнаты недавняя самоуверенность уже казалась ему бесцеремонной и безрассудной. Поэтому он почувствовал облегчение, обнаружив, что шар отдрейфовал к окну, где его нахождение воспринималось если и не приятным, то не столь отталкивающим.

V

– Вы верите мистеру Данну? – спросила Изабель.
– Боже, нет конечно, – рассмеялся Коулман. – Встреча со стариком Агасфером, самим Странствующим евреем , накануне битвы при Геттисберге? Обучение тайным искусствам Симона Магуса?  Спасительное заступничество духов его матери, Парацельса и Сведенборга, в его дальнейшей жизни? Это как бы квинтэссенция всех мелодрам, созданных за последние пятьдесят лет. Нет, я подозреваю, что нарратив мистера Данна – не более чем способ привести свои прошлые деяния в согласие с его нынешними практиками.
Изабель нахмурилась, но промолчала. Она наклонилась к кусту, название которого Коулман не знал: в его ветвях шевелила крылышками большая оранжево-черная бабочка.
– Меня куда больше интересует, – продолжил Коулман, – нежелание нашего хозяина пояснить способ, с помощью которого он изготавливает свои шары.

VI

– Вы чем-то озабочены сегодня, – заметила Изабель.
– Вы находите? – Коулман оторвал взгляд от голубой ленты Гудзона.
Она кивнула.
– Полагаю, после вчерашнего рассказа мистера Данна о годах, проведенных им в качестве торговца оружием, ваши мысли витают где-то далеко.
– Боюсь, я не настолько загадочен, как мне хотелось бы, – улыбнулся Коулман.
– Либо я становлюсь более искусной в понимании вас.
Совсем рядом с ними проплыл один из шаров Данна. Коулман поднял руку, чтобы оттолкнуть его, но вновь помедлил в нерешительности: прежде чем пальцы успели коснуться бумажной поверхности, кожа на руках пошла мурашками. Вместо этого он поднялся со скамьи, с которой он и миссис Эрншоу любовались видом из сада Данна, и неторопливо зашагал по дорожке. Миссис Эрншоу поспешила за ним следом. Он упредил ее вопрос о его реакции на воздушный шар, заговорив:
– Вы правы. Я отвлекся, и причиной тому, в частности, слова нашего хозяина, а именно, его рассказ о сделке, которую он заключил на приобретение винтовок, изъятых у участников так называемой Парижской коммуны. Я находился в Париже во время событий Коммуны, прибыл со второй или третьей партией продовольствия, отправленной Великобританией после того, как пруссаки сняли осаду города. Я полагал, мне удастся написать серию статей об обстановке в столице, которая за время осады сделалась центром международного внимания и сочувствия. Моя кандидатура вполне подходила для такого рода задания: я не только свободно владел языком, но в молодости неоднократно бывал в Париже, к тому же поддерживал переписку с несколькими друзьями, которых обрел во время тех поездок. Один из этих друзей помог мне найти жилье в районе Вожирар, и я приступил к работе. Жил я на окраине, поэтому каждое утро отправлялся в город пешком. Поначалу я соблюдал осторожность, но вскоре сделался более уверенным в себе и увеличил радиус своих прогулок, начав бродить буквально повсюду. Некоторые районы города, как мне казалось, не пострадали совсем, другие же… Помню свое потрясение при виде здания Министерства финансов, которое прусские орудия почти сровняли с землей, – то, что от него осталось, напоминало античные руины. К концу дня я возвращался домой и записывал свои впечатления. Раз в неделю я делал короткое эссе с подробным описанием своих впечатлений и отправлял Руперту Куку в «Хоувелл». Материалами этими он оставался довольным, хотя и платил за них сущие гроши. Честно говоря, я не ожидал, что Кук продолжит покупать мои эссе в течение долгого времени, когда их новизна улетучится. Однако в тот момент я находился в Париже, собирая материал для своего следующего романа, который (как я надеялся) ждет больший успех, чем любая из моих предыдущих попыток. Относись я бережнее к своим ресурсам, смог бы, по моим расчетам, продлить свое пребывание там еще на год.
– После поражения французов город и страну охватили волнения. В этой связи новое правительство, опасаясь парижских толп, предпочло собраться в Версале. Одним из первых шагов президента Тьера стало принятие Закона о сроках погашения, очевидной целью которого было пополнение истощенной войной казны, а негласным намерением – привести к повиновению Париж, получавший непомерную долю доходов. Коммуна возникла как попытка жителей более справедливо управлять своими делами. В течение двух месяцев правления Коммуны обстановка в Париже оставалась не менее неспокойной, но ежедневный хаос был пронизан оптимизмом и радостным подъемом эмоций. В городе проживало значительное количество иностранцев, изгнанников, многие из которых являлись выходцами из более репрессивных государств, и, возможно, именно поэтому создавалось впечатление, будто происходящее имеет последствия, выходящие далеко за пределы города. Я закончил одну записную книжку и большую часть второй.
– Между силами, оборонявшими Париж, и силами, лояльными национальному правительству, имели место стычки, но ничего серьезного не произошло или же это я так заключил. Не прозвучат ли мои слова наивно, если скажу, что не верил в то, что спор между городом и страной будет разрешен силой оружия? Однако утром двадцать первого мая я проснулся от звуков марширующих по улицам города головных частей правительственных войск. По-видимому, я не оценил того недовольства, которое жители западных районов города испытывали по отношению к Коммуне. В их число входил один из моих старейших корреспондентов, бывший профессор античной литературы, который, как я узнал позже, передавал информацию агентам президента. Он был одним из тех, кто предложил маршрут безопасного прохода французской армии в город и заверил, что солдатам по прибытии окажут теплый прием.
Так и вышло: проспект за моим окном был запружен мужчинами, женщинами и детьми, которые приветствовали версальские войска как освободителей. Я смотрел на ряды солдат в синих камзолах, красных рейтузах и кепи, с винтовками за плечами, и мне казалось, будто я стал свидетелем некоего нового вида театрального представления под открытым небом. Мне никак не удавалось принять реальность происходящего и думалось: «Нет, этого не может быть».
– Последующие семь дней стали известны в истории как «La Semaine Sanglante», или Кровавая неделя. Войска Тьера в короткие сроки заняли западные районы; в восточных же, где находились основные силы коммунаров, развернулись бои, которые носили ожесточенный характер. Передвигаться по улицам было трудно, а порой и невозможно, но для того, чтобы узнать, что именно происходит, не требовалось ходить далеко, достаточно было подойти к окну и услышать треск винтовочных выстрелов и грохот пушек. Воздух отравляли резкие запахи пороха и горящего дерева. Позже я прочитал, что по просьбе президента пруссаки ускорили освобождение тысяч пленных французских солдат, чтобы те пополнили ряды национальной армии. У Коммуны не имелось централизованного плана обороны – скорее каждый район оборонялся самостоятельно. Это позволило армии рассечь силы коммунаров и разгромить Коммуну. Я, пропустивший Гражданскую войну на родине, оказался в самом сердце другой войны.
– И Кровавая неделя стала не худшим из тех событий. После захвата города версальскими войсками члены Коммуны подверглись обширным репрессиям. Малейшая связь с городским правительством грозила привести к судебному разбирательству и казни (людей подвергали суду и приговаривали к смерти за малейшую связь с правительством Коммуны). Расстрельные команды приводили в исполнение приговоры сотням людей на кладбище Пер-Лашез и в Люксембургском саду. Я и сам мог бы попасть под подозрение, если бы не мой старинный друг, профессор античной литературы, который предоставил доказательства моей добропорядочности.
– Наверное, я мог бы не уезжать, но перспектива оставаться на руинах Коммуны представлялась мне чересчур мрачной. Руперт Кук потерял интерес к моим отчетам, и я решил, что настало время покинуть Париж. На несколько месяцев я задержался в Женеве, провел зиму во Флоренции, а затем поселился в Венеции. Там я оставался в течение следующих пятнадцати лет, первые пять из которых Париж находился на военном положении. Излишне говорить, что роман, в основу сюжета которого лягут события, происходившие во время моего пребывания в этом городе, так и остался ненаписанным. Вновь побывать в Париже мне удалось лишь в последние несколько лет. Я полагал, что смогу опять поселиться там, но это оказалось невозможным. Призраки семнадцатилетнего прошлого не позволяли сделать этого. Вот почему известие о том, что мистер Данн сколотил себе состояние на торговле оружием Коммуны меня… расстроило. Мягко говоря, – он мрачновато улыбнулся.
Еще один шар подлетел и замер совсем рядом с ними.
– Я полагаю, дневной сеанс вашего мужа должен уже близиться к концу, – сказал Коулман. Он отошел от шара и направился в сторону дома.

VII

– Были ли вы совершеннолетним во время Гражданской войны в США? – спросил Данн.
– Да, – ответил Коулман, не отрывая глаз от шпаг, стоящих в подставке между двумя внушительными книжными шкафами библиотеки. Он коснулся навершия эфеса одной из них: – Вы позволите?
– Конечно, прошу вас.
Шпага оказалась тяжелее, чем предполагал Коулман. Ему потребовалось мгновение, чтобы почувствовать ее баланс, после чего он театрально рубанул справа налево, затем слева направо.
– Вы были офицером, – решил Данн.
– Нет, не был, – ответил Коулман, возвращая шпагу на место. – Я получил травму… за несколько лет до начала военных действий. Когда я гостил у друзей семьи, в их сарае неожиданно начался пожар, и я присоединился к пытавшимся его потушить. Я стоял слишком близко к одной из стен, когда внезапно она обрушилась и осыпала меня обломками. Быстрая реакция моих товарищей спасла меня, однако к военной службе я сделался непригоден. Оба моих старших брата, Уилл и Боб, отличились на войне; кстати, Боб стал одним из помощников Гранта, – он коротко глянул на Данна, который пристально изучал его. – После переезда в Лондон я начал заниматься фехтованием, пытаясь таким способом сдержать последствия старения.
– Последствия вашей травмы с годами сделались менее заметны, – заметил Данн.
– Они не мешали мне заниматься спортом.
– И возможно, позволили бы вам присоединиться к вашим братьям.
– Возможно, – сказал Коулман. – Я находился в Англии, когда произошла бомбардировка Самтера , и мой отец настоял, чтобы я оставался там.
– Из-за вашей травмы.
Коулман почувствовал, как покраснело лицо:
– Если у вас имеется некое умозаключение, которое вы хотели бы прояснить…
– Вовсе нет! – Данн взмахнул одной из своих мощных рук. – Вам впору пасть на колени и воздать благодарность Богу, которого почитаете, за эту травму. Какой бы дискомфорт, какую бы боль она ни принесла, она уберегла вас от испытаний более ужасных, от погружения в кровь и страшные увечья. Среди моих сослуживцев ходила шутка, дескать, если кто-то из нас падет в бою, то ему не стоит опасаться христианского ада, поскольку по сравнению с теми зрелищами, свидетелями которых стали мы, его пресловутые мучения покажутся ничтожными, – Данн помедлил. – Прошу меня извинить. Я вовсе не хотел утомлять вас банальностями старого солдата. Должно быть, обед уже подают в патио.
Вслед за Данном Коулман вышел из библиотеки с огромным дубовым столом в центре, с горсткой воздушных шаров, парящих среди книжных шкафов. Он размышлял о том, что в голосе Данна, представлявшего описание войны, он уловил нотки не ужаса, но ностальгии.

VIII

– Позвольте полюбопытствовать, о чем в своей жизни вы сожалеете? – спросил Кэл Эрншоу.
– Прошу прощения? – Коулман поднял глаза от страницы книги.
Кэл устроился, сев чуть повыше в садовом кресле:
– Нетрудно, наверное, вообразить, – сказал он, задыхаясь от усилий, – что человек в моем положении обнаруживает, что многое хотел бы совершить или же исправить. Кое-что из этого достаточно очевидно: у нас с Изабель никогда не будет семьи. Кое-что из неординарного: например, мне не суждено увидеть пирамиды – я мечтал об этом с того самого момента, как в детстве прочитал о них. Я пытался примириться с этими фактами – ведь действительно, что еще я могу сделать? И все же мне пока не удается справиться со своим разочарованием – своим гневом, если говорить откровенно – по поводу всего, что мне предстоит потерять. И продолжаю надеяться, что покой, который должен снизойти на тех, кто приближается к порогу смерти, найдет меня, однако этого не происходит.
– Все это, – продолжил он, – является преамбулой к моему вопросу о том, какие сожаления может испытывать такой человек как вы. И вы прожили больше, чем я; вы много путешествовали, побывали в местах, названия которых я могу увидеть лишь на карте. Вы автор нескольких романов, множества рассказов, вы много писали для различных периодических изданий. Короче говоря, вы прожили жизнь, полноту которой, если не все ее детали, я с радостью включил бы в жизнь свою. Я понимаю, наверняка в своей жизни вам пришлось испытать и разочарования, но, если взвесить всю ту полноту, мне трудно поверить, что какая-либо ошибка или упущенная возможность могли быть для вас настолько значимыми.
Коулман положил книгу на подлокотник кресла. Неподалеку маячил квартет воздушных шаров, и он боролся с желанием как можно скорее покинуть крыльцо. Он пообещал Изабель, что посидит с ее мужем, пока тот придет в себя после утреннего сеанса с Данном (сеансы, по-видимому, лишь приближали кончину молодого человека, к которой должны были его готовить: за последние пять дней Кэл превратился из исхудавшего буквально в скелет, кожа обтягивала кости – ставшая серой, как бумага, к тому же от него неизменно исходил кислый запах). Коулман изо всех сил старался не прислушиваться к тихому непрекращающемуся шелесту воздушных шаров, взгляд его блуждал по шири Гудзона, в этот солнечный день полного больших и малых судов.
– Когда я был молодым человеком, – начал он, – не намного старше вас… – голос его затих.
Мгновение спустя Кэл окликнул его:
– Мистер Коулман?
Покачав головой, Коулман проговорил:
– Прошу меня извинить, мистер Эрншоу. Во многом вы правы: жизнь моя сложилась так, как того хотел я сам. По крайней мере, в той части, которую мог контролировать. А к тому, что оставалось вне моего контроля, я старался воспитывать в себе философское отношение. Зачастую мне удавалось тешить себя мыслью о том, что любой поворот моей судьбы станет началом новой истории. На самом деле, все, что я вам сейчас поведаю, требует продолжительной вступительной части. Итак. Сцена как бы глазами молодого венецианского гондольера. Не помню, какое имя я дал ему. Важен его юный возраст и то, что он был поэтом, чьи стихи не пользовались успехом – потому и работал гондольером. Это резко контрастировало с состоянием его пассажира, который вследствие своего пожилого возраста казался гондольеру стоящим в шаге от могилы… – Коулман спохватился: – О, простите…
Кэл вяло отмахнулся от его слов:
– Продолжайте, прошу вас.
– Хорошо. Молодой человек открыто смотрит на своего пассажира, но тот слишком занят, чтобы заметить это либо придать значение. По одежде пассажира можно было судить, что он в трауре, и это, возможно, объясняет его рассеянность. На коленях у пассажира лежит дюжина платьев – хорошо сшитых, насколько мог судить гондольер, хотя и немного поношенных. Дело происходит ранним утром. Небо уже светлое, но солнце еще не показалось. Пассажир на итальянском языке с сильным акцентом просит вывезти его из города в лагуну. К самому глубокому месту лагуны, уточнил он – даже настаивал на этом. Гондольер не уверен, где она, самая глубокая точка лагуны. Он дожидается, когда они удалятся на достаточное расстояние от города, замедляет ход гондолы и объявляет пассажиру, что они на месте. Пассажир не ставит под сомнение его слова. Напротив, он пересаживается ближе к правому борту, поднимает верхнее в стопке платье и опускает его в темную воду. То же самое он проделывает со вторым, а затем и следующим платьями, опуская каждое с такой нежностью, что напоминает гондольеру жениха, приносящего свою невесту на брачное ложе. Однако когда на коленях у мужчины осталось лишь малое количество платьев, происходит нечто, заставившее его отпрянуть от борта. Платья, которые он погрузил в воду первыми, вернулись на поверхность, поднятые воздухом, остававшимся в их складках. Встав на колени, пассажир так резко наклоняется к борту, что гондольеру приходится переместиться к другому, дабы судно не опрокинулось на водах лагуны. Не сняв пиджака, окуная обе руки в воду по локоть, пассажир давит на всплывшие платья. Но проку в том никакого: при погружении платья с одной стороны остальная его часть всплывает еще выше. Мужчина отчаянно толкает платья вглубь, силясь утопить их. Он промок до нитки, но как будто не замечает. Гондольер думает, что ему следует поговорить с пассажиром, но не находит нужных слов. Наконец мужчина в изнеможении приваливается к борту гондолы, обессиленный, промокший, лицо его – маска скорби. На этом сцена и закончилась: пассажир скрючился от горя, гондола в окружении плавающих на поверхности платьев, каждое из которых покачивается, будто чуть шевелится, на зеленой воде, гондольер обводит взором всю картину и обдумывает новое стихотворение, в котором можно попытаться рассказать о произошедшем.
– И мужчина, – проговорил Кэл, – тот пассажир…
– Да, – ответил Коулман.
– А платья…
– Принадлежали женщине по имени Филиппа Ирвинг Вентнер. Она была писательницей, американкой – на самом деле она родилась в Финишии, в Катскиллах . Мы познакомились в Женеве. Она совершала турне по континенту вместе со своей младшей сестрой Грейс. Предполагалось, что она займется обучением Грейс тонкостям европейской цивилизации, замечу, правда, ее знания в этой области нельзя назвать полными. Однако это ее не останавливало: если в чем-то она и достигла совершенства, так это в движении вперед вне зависимости от обстоятельств. Справедливости ради следует отметить: в результате она написала роман «Плач натуралиста», имевший весьма большой успех. Буду с вами до конца откровенным: продажи ни одной из моих книг даже близко не шли в сравнении с ее книгой. Полученная прибыль позволила профинансировать ее поездку с Грейс, которая, в свою очередь, привела к появлению еще одного романа, «Секрет Джоанны», позволившему ей остаться за границей после возвращения сестры домой. Ни один портрет не способен передать достоинств этой женщины. Их немало. Она с радостью принимала любого художника, который изъявлял желание ее нарисовать, и любила фотографироваться. Взгляните на лучшие портреты, выполненные на любом из носителей, и вы обратите внимание на ее высокие скулы, заостренный нос, каштановые волосы. Не заметите однако той настороженности, той внимательности, бывшие привычным выражением ее лица. Вы не увидите той живости ума, которая оживляла ее губы, наклона головы вперед, когда она была увлечена разговором. Она обладала острым чувством юмора, хотя на большинство юмористических историй и высказываний отвечала тем, что прятала смех за ладонями.
– Вы были… были ли вы…
– Я встречался с ней несколько раз в течение последующих шести лет, – сказал Коулман. – Чаще всего в Венеции, уже после того как поселился там. Она пробовала жить в Лондоне, затем в Берлине, прежде чем наконец приняла мое предложение в том, что Венеция может оказаться для нее более благоприятной. Так и оказалось – на некоторое время. Мы часто виделись, и в кругах, в которых каждый из нас вращался, вскоре привыкли к тому, что мы посещаем их мероприятия вместе. У нас был свой распорядок дня, наши ритуалы, наши прогулки к собору Святого Марка, наши обеды в кафе «Флориан», наши походы в оперу. Она была самым приятным человеком, которого я когда-либо знал; время в ее обществе бежало быстрее, и казалось, что наши совместные экскурсии заканчивались слишком рано.
– Когда она предложила снять для нас комнаты во дворце, эта идея показалась мне вдохновляющей, – заметив по выражению лица Кэла, насколько тот шокирован, Коулман поспешил продолжить: – Дворец тот принадлежал Констанции Асперн, весьма пожилой женщине, которая в юности, говорят, была одной из любовниц лорда Байрона. Состояние, обеспечивавшее ей десятилетия жизни в Венеции, иссякало вследствие неудачных инвестиций, и она полагала, что, принимая жильцов, могла бы по крайней мере оттянуть его потерю. Нам она предложила несколько комнат на верхнем этаже и на первом, однако на самом деле, какой бы этаж замка вы ни выбрали, к вашему распоряжению предоставлялся полный простор, поскольку мисс Асперн не часто и не далеко отходила от своих комнат на среднем этаже. Дворец в целом знавал лучшие времена, но в нем чувствовалось этакое обветшалое великолепие, не говоря уже о том, что арендную плату нам предложили смехотворно низкую. Я занял верхний этаж, Филиппа – первый, в общем, мы устроились, как нам показалось, вполне удачно. Так прошла одна зима и часть сменившей ее весны. По утрам я и Филиппа проводили время за работой, а затем присоединялись к мисс Асперн за обедом, после чего отправлялись в Венецию. Так мы могли бы продолжать, осмелюсь предположить, и по сей день.
– Что-то произошло? – спросил Кэл.
– Наши дружеские отношения изменились, – помедлив мгновение, ответил Коулман. – Они… скажем так, сделались более глубокими. Я был… Филиппа была младше меня на добрый десяток лет. Дети были… Я… Когда-то давно я решил, что для того, чтобы достичь совершенства в том искусстве, к которому я стремился, мне придется придерживаться определенного образа жизни. До этого момента я оставался верен своему первоначальному плану. Полагаю, решимость моя принесла свои плоды, пусть даже и в книгах, которые больше хвалили, чем читали. В минуты уединения на протяжении многих лет я задавался вопросом, был ли выбранный мной курс лучшим, но никогда еще мне не представлялась столь ясная альтернатива. Ранней весной в течение недели я… мы… Конец этого времени застал меня в поезде, идущем в Париж. Я не был… Мне позвонил один редактор и предложил написать для журнала статью о французской столице спустя десять лет после снятия военного положения. Я решил, что десять дней, в которые уложится поездка, позволят мне оценить тот путь, на который свернула моя жизнь. Я опасался… Я знал, как мой отъезд воспримет Филиппа, и изо всех сил постарался уверить ее в том, что я от нее не бегу. Она осталась недовольна, но не сказать, чтобы до крайности обеспокоена. Я обещал, что еду ненадолго и мы обязательно поговорим, когда я вернусь… Тогда я видел ее в последний раз. В ту ночь, когда я ушел, перила, на которые она опиралась, стоя у окна, надломились, и она упала во двор с высоты в тридцать футов. Она не умерла мгновенно, еще три дня жила в больнице. Никто не знал, как связаться со мной. Филиппа скончалась, не приходя в сознание, рядом с ней была только мисс Асперн. К тому времени, как я вернулся, на день позже запланированного, ее уже несколько дней как похоронили.
– И вы решили…
– Разве это важно? – обронил Коулман.
Кэл не ответил.
– Вскоре после этого я покинул Венецию, – продолжил Коулман. – Мисс Асперн не возражала против того, чтобы мои комнаты остались за мной; полагаю, у нее было какое-то представление о сопряженности между нами. У меня же не было ни желания, ни сил фигурировать в ее драматической ситуации. Я виделся с Грейс – младшей сестрой Филиппы, которая сейчас замужем и имеет четверых детей. Мы встретились с ней у могилы ее сестры. Я не помнил Грейс особо выдающейся чем-то, а за годы, прошедшие с тех пор, когда видел ее в последний раз, она превратилась в одну из тех американок, которые вынуждают вас стыдиться за страну: тщеславную, провинциальную, намеренно невежественную. Я ожидал, готовился к излиянию печали по поводу внезапно угасшего столь яркого светоча. Вместо этого на меня обрушили поток презрения за такую «белую ворону». Я изо всех сил старался защитить Филиппу, но, потрясенный враждебностью Грейс, не смог ничего сделать. Я разозлился настолько, что у меня не осталось иного выбора, кроме как немедленно покинуть кладбище во избежание риска применить насилие к женщине.
Коулман обессиленно откинулся на спинку кресла. Квартет воздушных шаров расположился на близкой орбите вокруг него и Кэла. Коулман взял в руки книгу и сказал:
– Ни в коем случае не хочу преуменьшить то, с чем столкнулись вы. Но временами я думаю, что, чем дольше живу, тем изощреннее становятся напасти, в которые впутываюсь.

IX

– А как продвигается ваша работа, мистер Коулман? – поинтересовался Данн.
Изабель и Кэл удалились на час в свою комнату перед поздним ужином. Коулман сидел в гостиной с раскрытым на коленях блокнотом, когда в комнату зашел Данн. Закрыв блокнот, Коулман ответил:
– Моя работа все еще пребывает на ранней стадии.
– Не покажусь ли вам бесцеремонным, – проговорил Данн, усаживаясь на стул рядом с Коулманом, – если спрошу, что за сюжет в ней?
– Вовсе нет, – ответил Коулман. – Хотя должен предупредить вас, что по большей части интерес к моей литературе проистекает в связи с ее исполнением, но не с ее замыслом.
– Вы оказываете себе медвежью услугу. Прошу меня извинить – у меня ужасная память на названия подобных вещей, – но ваша история о человеке, преследуемого призраками семьи, которой у него никогда не было, показалась мне весьма оригинальной.
– «Неизведанная страна», – сказал Коулман. – Что ж, благодарю вас. Произведение, над которым я работаю сейчас, выдержано в том же ключе. Речь в нем идет о человеке, который вследствие полученного в бою ранения утратил способность чувствовать. Он ученый и посвящает свои устремления пониманию природы или источника человеческих чувств. Это побуждает его к тому, что он ставит серию ужасных экспериментов над парой невинных людей, обратившихся к нему за помощью.
– Потрясающе, – сказал Данн. – Вы представляете ученого злодеем.
– Не столько злодеем, сколько… я бы сказал, мономаньяком. Конечно, его неспособность чувствовать усложняет дело. Может ли он нести ответственность за свои действия, если он несовершенен в столь фундаментальном смысле?
– Да, – ответил Данн. – Я думал, вы хотите сказать, что именно знания, обретения которых он жаждет, образно говоря, мутят воду.
– Вот как?
– Полагаю, многое можно простить, если целью является расширение пределов человеческого понимания.
– Не уверен, – возразил Коулман. – Мне больше кажется, что многие грехи всегда стремились укрыться за фиговым листком знания.
– Грех? С удивлением слышу, что вы используете такое праздное словечко. То, что мир называет грехом, мистер Коулман, – есть не что иное, как смелость бесстрашного интеллекта следовать своим наклонностям.
– Мысль достойная «Фауста» Гете.
– Персонаж, позвольте напомнить, который вознагражден за свое неустанное стремление.
– Какое утешение для бедной Гретхен, – заметил Коулман.
Данн рассмеялся:
– У вас на все найдется ответ, сэр.
– Мои братья всегда сетовали на это.

X

– Много времени это ведь не займет, не правда ли? – спросила Изабель.
Коулман открыл было рот произнести какую-нибудь утешительную банальность, но слова не слетели с языка. Кислый запах, исходивший от Кэла, распространился по всему дому. Он сказал:
– Ваш муж испытывает сильную боль.
– Так и есть, – ответила Изабель. – Даже не представляю, как он ее терпит. Но мне бы хотелось, чтобы он терпел вместе со мной, а не с мистером Данном. Я скоро потеряю мужа, мистер Коулман; я хочу провести то время, что нам осталось, рядом с ним.
– Разве мистер Данн не проинформировал вас?..
– О том, что будет отбирать у меня мужа на сеансы утром, днем и вечером? Что сеансы эти продолжатся целую неделю и конца им не будет видно? Нет, мистер Коулман, не проинформировал. Я предполагала, что наше пребывание здесь продлится несколько дней, не дольше. Я предполагала, что мистеру Данну потребуется самое большее несколько часов, чтобы подготовить моего мужа к тому, чему суждено произойти. Когда я читала о доме мистера Данна – о живописной местности, где он расположен, о его саде, – мне казалось, что приезд сюда станет для нас своего рода прощанием. Вместо этого получается репетиция одиночества, которое мне предстоит познать слишком рано.
– Ваш муж рассказал вам, в чем суть сеансов?
– Рассказал. Насколько я поняла, мистер Данн заставляет его лежать на столе в библиотеке. Затем он определенным образом размещает в комнате несколько своих шаров.
– Шаров?
– Предполагается, что они должны помочь Кэлу в процессе.
– А в чем суть самого процесса? – спросил Коулман. – Данн наполняет его голову картинами грядущей жизни?
– Нет, как раз наоборот, – ответила Изабель. – Он говорит Кэлу, чтобы тот позволил своему разуму наполниться терзающими его муками.
– Чего ради?
– Мистер Данн утверждает, что, поскольку боль Кэла не что иное как путь, который выведет его из этого мира в грядущий, необходимо отдаться ей, погрузиться в нее, дабы переход получился плавным.
Коулман нахмурился:
– А ваш муж хотя бы чувствует, что сеансы Данна ему помогают?
– Когда я спрашиваю его, он настаивает, что так и есть, но видели бы вы выражение его глаз… Подозреваю, что Кэл не может смириться с тем, что его сеансы с мистером Данном способны нести что-либо иное, кроме пользы.

XI

Саммерленд, Покипси, 
22 июня 1888 г. 

По словам Данна, не только Гудзон, но и участок реки рядом с Покипси является местом, где располагаются врата из этого мира в иной. Почему бы и нет? Но (предположительно) в конце 1850-х годов на поверхности воды наблюдались всевозможные явления, о которых сообщалось в местных газетах. Я должен это исследовать. 
Я так устал – даже странно – не от каких-то усилий, конечно, а от стресса, вызванного ухудшающимся состоянием Кэла Эрншоу, и воздействия, которое оказывает это ухудшение на его жену. Сегодня вечером она обратилась к Данну с прямой просьбой позволить ей забрать Кэла и отправиться домой. Данн категорически не согласился, настаивая на том, что им с Кэлом еще предстоит большая работа по подготовке. Он пытался привлечь меня на свою сторону, однако я отказался. Быть может, мне следовало действовать более решительно, настоять на том, чтобы Данн отправил супругов Эрншоу восвояси. 
С удовольствием забрался в постель и провалился в сон, но сочетание воспоминаний последних дней и присутствия воздушного шара, который парит рядом с моим окном, не дает уснуть. 

XII

– Я намерена забрать мужа и немедленно покинуть этот дом, – заявила Изабель. – Вы мне поможете?
– Да, – ответил Коулман.

XIII

На краткий миг почувствовалось сопротивление, затем острие рапиры пронзило оболочку шара. Коулман не мог сказать, чего он ждал – лопнет ли бумажный шар, или сдуется, или устремится по библиотеке, движимый стремительно вырывающимся из него содержимым, – но уж только не потока густой черной жидкости, растекшейся по лезвию оружия и закапавшей на пол. Он вогнал клинок рапиры по самую рукоять – так, что тот вышел с другой стороны шара, – и тотчас, как учил его наставник, извлек его, готовый нанести второй удар.
Можно было не беспокоиться. Накренившись вправо, воздушный шар опускался, и из порезов, сделанных Коулманом, капала темная жидкость. Густая, как патока, она ударялась о мраморные плиты с влажными шлепками. Со сдавленным криком Данн кинулся к стойке с холодным оружием. Коулман пронзил второй шар, сделал шаг вперед и полоснул клинком по оболочке третьего. К тому моменту, когда он услышал за спиной топот туфель Данна, Коулман уже проделал вентиляционное отверстие в четвертом изобретении этого человека. Клинок его рапиры покрывала жидкость, наполнявшая воздушные шары, она растекалась по полу растущими лужами, вонявшими гнилью. Казалось невероятным, чтобы такое вещество могло каким-то образом поднять шары в воздух, и все же…
Коулман повернулся, описав рапирой широкую дугу, поймал удар Данна и отбил его клинок в сторону. Данн мгновенно оправился, рассек воздух крестом перед собой. Вместо того, чтобы парировать удар, Коулман отступил на несколько шагов. Данн физически был значительно сильнее и выбрал себе оружием тяжелую кавалерийскую саблю; Коулман не слишком высоко оценивал свои шансы на победу в этом поединке. Если бы ему удалось отвлечь Данна от Изабель, которая помогла Кэлу подняться из-за стола и поддерживала мужа, пока тот, прихрамывая, брел к двери библиотеки, то Коулман счел бы свои действия успешными.
По правде говоря, его удивила ярость, с которой Данн набросился на него. Несомненно, воздушные шары стоили ему немалых затрат времени и сил. Но лицо Данна побагровело, выпученные глаза полыхали яростью. Коулман почти не сомневался: предоставь он Данну такую возможность, его хозяин, не задумываясь, воспользовался бы смертоносной силой своей сабли. Движения Данна казались гротескными, едва ли не пародийными, как движения человека, чьи представления о владении саблей были подсмотрены на театральной сцене; тем не менее, попади один из его взмахов в цель, результаты окажутся вполне реальными.
Данн оттеснил его к краю стола. Пара воздушных шаров сдрейфовала к Коулману, зависла справа от него, ближе к простору дубовой столешницы (на которой, как он успел заметить, были вырезаны ряд за рядом те же символы, что и на бумажной поверхности шаров). Вспарывать оба этих шара необходимости не было, однако трудно было отрицать глубокий прилив удовольствия, сопровождавший это действие. В ответ на очередное оскорбление своего детища Данн зарычал и бросился в атаку. Коулман присел, избежав удара в голову, и нанес укол Данну в верхнюю часть правой руки, возле плеча. Данн вскрикнул и отступил на шаг.
Дверь библиотеки захлопнулась за Изабель и Кэлом. Коулман сомневался, что Кэл протянет хотя бы час, не говоря уже об остатке ночи, но по крайней мере он проведет их рядом с женой, a не распростертым на столе в компании шарлатана и его бумажных игрушек. Коулман опустил рапиру. Учащенно дыша, он проговорил:
– Ну, полно. Желания миссис Эрншоу исполнены. А наши с вами вопросы мы теперь сможем решить более цивилизованными способами. Приношу извинения за разрушение ваших творений. Готов выплатить вам справедливую компенсацию…
– Чертов идиот! – выпалил Данн. Он прижимал левую руку к ране, которую нанес ему Коулман; пальцы блестели алым. Он указал саблей на воздушные шары, подвергшиеся вандализму со стороны Коулмана. – Вы думаете, это произведения искусства ? Это клетки.
– Опять метафоры? – Коулман посмотрел в другой конец комнаты. Шары, которые он проткнул, полусдувшиеся, прилегли на полу, окруженные расползающимися лужами зловонного «ихора» . Те, которые он рассек, свисали со стола, выливая на пол свое содержимое. Сквозь прорезанные в оболочках отверстия ему удалось разглядеть нечто – пеструю поверхность, разорванную его клинком, которая и являлась источником вязкой жидкости. Этот слой пронизывали дополнительные отверстия ромбовидной формы размерами от мелкой монеты до ладони. Каждое из отверстий, открывалось и закрывалось, пребывая в движении, до отвращения знакомым. Поначалу Коулман ошалело смотрел на них, прежде чем к нему пришло понимание: в отверстиях он узнал – рты. На мгновение ему почудилось, будто комната вокруг него невероятным образом накренилась. Он поднес левую руку ко лбу:
– Боже мой…
Внезапно Данн прыгнул вперед и нанес Коулману удар в грудь. Клинок сверкнул белой молнией. На мгновение Коулмана будто вышвырнуло из тела в беспросветное пространство. Когда он очнулся – он стоял на коленях, а Данн ораторствовал:
– …правда. Завеса между мирами здесь тоньше. При должной подготовке жителей иного мира можно переманить на эту сторону, пленить и заставить работать. Их физические возможности ограничены, но что же до колоссальных знаний, которые они могут предложить… Однако они весьма прожорливы, к тому же им требуется специализированная диета. Человеческие ощущения и чувства поддерживают их: чем интенсивнее, тем вкуснее «еда». Например, боль они находят особенным угощением. Муки умирающего сделают их счастливыми и послушными на несколько дней.
– Ваши… услуги… – Коулман задыхался. Каждый вздох обжигал грудь белым пламенем.
– Некоторые из моих клиентов без сомнения получили удовольствие и утешение от времени, проведенного со мной, – сказал Данн. – Здесь от них определенно было больше пользы, чем в любое другое время их жизни. Очень жаль, – продолжил он, – я надеялся, что вам, художнику, станет понятна работа, которой я здесь занимаюсь. В мои намерения вовсе не входило, чтобы ваше пребывание закончилось таким вот образом. Но раз уж так вышло и вы лишили моих друзей трапезы… – Данн осмотрел шары на краю стола и пару у его подножия. Повреждения шаров, находившихся поближе, оказались не столь серьезными. Действительно, пока Данн говорил, они приблизились к нему. Сквозь прорехи в бумажных клетках Коулман мог видеть множество ртов, глотающих воздух, напомнивших ему голодных рыб у поверхности пруда. Данн договорил: – Ваша попытка проявить галантность стоила мне больше, чем вы можете себе представить.
Рубашка и брюки Коулмана были теплыми, липкими и потяжелевшими от крови, опустошающей его тело. Библиотека вдруг побелела, почти до прозрачности, затем вновь обрела очертания.
– Как, – проговорил он. – Как… джент… джентльмен… Хотел бы я знать, если… если вы…
– Да вы, должно быть, шутите… – сказал Данн, тем не менее, склоняясь над Коулманом.
Крепко, насколько хватило сил, сжав рукоять, Коулман полоснул по лицу Данна. При этом он почувствовал, будто внутри его самого что-то оборвалось, и из раны на груди хлынул поток крови. Он выпустил рапиру и упал рядом с ним.
Тонкий пронзительный крик вырвался из горла Данна. Клинок Коулмана прошелся острием по его глазам, щеки сделались влажными от крови и водянистой влаги из глаз. Он выронил саблю и поднял руки в стороны, будто призывая на помощь некие сверхъестественные силы. Не переставая кричать, Данн врезался в стол с такой силой, что сдвинул его с места. От удара он отшатнулся назад, потерял равновесие и упал.
Шары поджидали его. Их тюрьмы разрушили, существа, которых они сдерживали, вырвались на волю и облепили Данна. В глазах Коулмана стоял туман, зрение садилось, но у него сложилось впечатление, что это «нечто» было скорее жидким, чем твердым, весьма схожим с медузой, если можно провести такое сравнение. Голос Данна возвысился до визга, а затем пресекся. Он вцепился пальцами в массу существ на своей груди, но от этого они еще крепче прилипли к его рукам. С титаническим усилием Данн сел. Губы его складывали слова, которые Коулман не мог расслышать. Прежде чем Данну удалось произнести хотя бы несколько из них, одно из существ растеклось по его лицу. Тело его затряслось как в припадке, а затем опрокинулось навзничь. В наступившей тишине Коулман услышал чавкающие звуки поедавших Данна узников воздушных шаров: они обладали способностью получать пищу и более непосредственным способом.
Библиотека потеряла очертания во второй раз, и когда они вернулись, то сделались менее отчетливыми. Коулману подумалось, что крови из его тела вышло больше, чем осталось в нем. Как странно умереть так быстро. Как странно умереть в библиотеке. Впрочем, в каком-то смысле это место столь же подходящее, сколь и любое другое. Он надеялся, что Изабель удалось увести Кэла из дома. Он слишком долго ждал, чтобы принять ее опасения всерьез и попытаться помочь ей; он надеялся, что его помощь не обернется против него. Он не особо верил в загробную жизнь, не верил уже несколько десятилетий. Не ошибся ли он в этом, думал Коулман, и спрашивал себя, чего ему теперь следует ожидать. Что бы это ни было, он надеялся, что «оно» не будет голодным.

XIV

Из «Читательской энциклопедии Бенета» (третье издание):
Коулман, Марк Стивен (1842–1888). Американский писатель-романист и автор коротких рассказов. Коулман родился в Кингстоне, штат Нью-Йорк, и в восемнадцатилетнем возрасте уехал учиться в Кембридж. Почти всю оставшуюся жизнь провел за границей, живя последовательно в Лондоне, Париже, Венеции и затем снова в Лондоне, прежде чем вернуться в долину Гудзона, где провел последние месяцы жизни. Как и Генри Джеймс, с которым его часто сравнивают, Коулман взял в качестве предмета своего изучения опыт жизни американцев в Европе. Однако американцы Коулмана терзаются угрызениями совести и раскаяния в прошлых грехах – личностных и наследственных, и эта озабоченность связывает его творчество с творчеством Натаниэля Готорна. Наиболее известный его роман – «Сад Белгрейва» (1879), повествующий о попытке богатого американца возделывать землю, на которой по велению его предка произошла жестокая резня во время восстания якобитов в 1745 году. Смерть Коулмана печально известна: он погиб предположительно в результате дуэли со спиритуалистом Пэрришем Данном, который также был убит в ней.

Цветение

I

– Так это же… Ты видишь?..
Рик уже тормозил и тянул руку к кнопке аварийки. Конни отвернулась от окна со стороны пассажира, на испещренной потеками поверхности которого она удерживала взгляд последние полчаса. Всматриваясь во что-то впереди, ее муж крутил руль влево, в сторону срединной разделительной полосы. Проследив за направлением его взгляда, она увидела рядом с ограждением, примерно в десяти метрах, небольшой красно-белый контейнер.
– Что? Холодильник?
– Это не холодильник, – возразил Рик, останавливая «форестер». Его голос все еще хранил резкие нотки их недавнего спора.
– А что, по-твоему… – она поняла еще до того, как закончила вопрос. – Господи, так это…
– Термоконтейнер, – договорил Рик. – Только какой-то нестандартный.
За то время, которое понадобилось ей, чтобы добраться до следующей фразы, Рик поставил машину на нейтралку, включил стояночный тормоз, открыл дверь со своей стороны.
– Здесь-то он откуда?
– Чтоб я так знал… – бросил он и вышел.
Конни подалась вперед, наблюдая, как он рысцой припустил к пластиковому ящику с красным крестом на нем. Предмет напоминал малогабаритный холодильник, в котором она и ее соседки по комнате хранили охладители для вина во времена учебы на последнем курсе университета. Такая же откидывающаяся назад крышка при нажатии на кнопки по обе стороны от нее. Рик обошел разок вокруг контейнера по часовой стрелке, потом – против и опустился рядом на корточки. Одет он был в джинсовые шорты и выцветшую зеленую футболку с Микки Маусом, которую не позволял Кенни убрать в ящик для тряпок, даже несмотря на бессчетное количество стирок, от которых та стала практически прозрачной. (Этот наряд он выбирал всякий раз, когда они отправлялись навестить его отца.) Рик как будто что-то читал на крышке. Он встал, повернул голову и, сощурясь, оглядел участок автострады, сейчас пустой в обоих направлениях. Выдохнул и провел рукой по волосам – как всегда делал, когда притворялся, что обсуждает вопрос, который для себя уже решил, – затем наклонился, взялся за термоконтейнер и поднял его. Судя по всему, тот оказался легче, чем он ожидал, потому что контейнер будто подпрыгнул вверх. Почти бегом муж понес его к машине.
Конни наполовину ожидала, что Рик передаст свою ношу ей. Он, однако, прошагал сразу к багажнику. Она наклонила зеркало заднего вида, чтобы видеть, как он прижимает к бедру термоконтейнер и открывает багажник. Когда он опустил дверцу, руки его были пусты.
Ответ казался настолько очевидным, что вопрос ей задавать расхотелось. И все же, как только Рик вернулся за руль и пристегнул ремень безопасности, она спросила:
– Ты можешь хотя бы объяснить, что делаешь?
Не глядя на нее, он ответил:
– Мы не можем вот так оставить его здесь.
– Будь мобильный заряжен, можно было бы позвонить девять-один-один.
– Конни…
– Я просто говорю. Ты же хотел знать, почему такого рода вещи так важны, – вот, пожалуйста.
– Ты… – Он оглянулся через плечо убедиться, что шоссе свободно. Набирая скорость, он продолжил: – А знаешь, ты права. Если бы я зарядил мобильник вчера вечером, как ты просила, можно было бы набрать 911 и полиция штата забрала бы у нас это. Как пить дать. А поскольку телефон сдох, нам нужен другой план. Мы в сорока-сорока пяти милях от дома. Я к тому, что давай-ка поспешим домой и, как только вернемся, сразу начнем обзванивать местные больницы. Может, это везли для какой-то из них. В любом случае, уверен, они там знают, кому звонить и как узнать, куда это нужно отправить.
– Неужели в Уилтвике делают трансплантации?
– Не знаю. Все может быть. Вот в Пенроузе, например.
– Можем остановиться у следующего отделения полиции штата.
– Ближайший съезд – наш, по двести девятому. До дома долетим как на крыльях.
– Ты уверен, что внутри что-то есть?
– Да я же не заглядывал, но когда поднял его, услышал, как внутри сдвинулся лед.
– На вид совсем не тяжелый.
– Так и есть. Только я без понятия, сколько может весить сердце или почка. Немного, наверное.
– Не знаю, я просто… – Она оглянулась через плечо. – Господи, да как такое может оказаться посреди автострады? Как вообще его могли потерять?
Рик пожал плечами:
– Для перевозки таких грузов не всегда нанимают профессионалов. Может, кто-то забыл закрыть заднюю створку, а на дороге попался олень, пришлось резко отворачивать, вот контейнер и вылетел на дорогу.
– Да ну, вряд ли.
– Ну, тебе, наверное, лучше знать.
На секунду спор грозил вновь затянуться петлей вокруг обоих. Конни сказала:
– А что там на крышке? Мне показалось, ты что-то читал.
– Там наверху нашлепка, которая выглядит так, будто содержит некую информацию, но весь текст размазан. Может, размыло в грозу, что прошла недавно.
– Значит, он стоял там, на дороге, как минимум столько же времени.
– Не исключено. А может, просто машину занесло, и контейнер сорвало с креплений.
– А что, так трудно было остановиться и вернуться подобрать что потерял? Ведь на кону может стоять чья-то жизнь.
– Ну, может, водитель не заметил, был слишком занят, пытаясь выправить машину и не врезаться в ограждение.
Версия казалась достаточно правдоподобной, если, конечно, принять утверждение Рика о неквалифицированных водителях, нанимаемых для перевозки «свежезабранных» органов от донора к реципиенту. И это, подумала Конни, достаточно гнусно и удручающе, чтобы быть правдой.
– А что если он ехал на север, в Олбани? – спросила она.
– Думаю, времени все еще достаточно, даже если кому-нибудь придется ехать обратно тем же путем, что и нам.
– В конце концов, могут перебросить по воздуху, куда следует. Разве в Пенроузе так не делают?
– Наверное, делают.
В душе она уже приняла план Рика. Велика ли разница, откуда обзванивать больницы – из дома или из полицейского участка? Вооружившись полностью заряженным мобильным телефоном, они могли довольно быстро доставить все, что упаковано в лед контейнера, хирургической бригаде, которая, вполне вероятно, сейчас готовится к его получению. Конни нарисовала в воображении картину: она и Рик входят в отделение неотложной помощи в Уилтвике, контейнер у Рика под мышкой, облаченный в зеленое хирург ждет их с протянутыми руками в перчатках. Однако, поскольку мобильный разряжен, дом, пожалуй, будет их лучшим вариантом из остальных. Судя ее опыту остановок за превышение скорости, уилтвикским патрульным потребуется больше времени, чем было у того, кто ждал содержимое этого холодильника, чтобы она и Рик смогли объяснить им всю серьезность ситуации.
«Но это же неправда, – подумала она. – Сама знаешь, что неправда. Ты просто бесишься, потому что тебе не удалось уговорить того парня не признавать тебя виновной в превышении скорости на 10 миль в час». Она оправдывала план Рика, подкрепляла его стремление стать частью истории – важной частью: незнакомец, случайно проезжавший мимо, игравший решающую роль в том, чтобы выдернуть кого-то, находящегося на пороге смерти, из черного прямоугольника. Потому что… потому что так здорово чувствовать себя вовлеченным в линию событий, дающих тебе возможность стать частью чего-то большего, чем ты есть.
Рик удерживал стрелку спидометра выше восьмидесяти пяти. Конни протянула левую руку и легонько сжала его ногу. Он не убрал рук с руля.

II

Четыре часа спустя они смотрели на термоконтейнер, стоящий на их кухонном столе. Его поверхность была из шершавого, похожего на мелкую гальку пластика. Конни задавалась вопросом, способствовала ли каким-либо образом эта шершавость охлаждению содержимого термоконтейнера. Красный крест, нанесенный по трафарету на крышке, поблек, стал на оттенок светлее нижней половины контейнера и уже начинал отслаиваться. Формой он даже не слишком напоминал традиционный красный крест – узкий в месте соединения, и стороны каждой поперечины изгибались наружу на пути к окончанию, каждое из которых закруглялись, как лезвия квартета топоров. Конни раньше уже видела похожий крест; Алекса, первая девушка, с которой она снимала квартиру и бывшая, наверное, более преданной католичкой, чем Папа Римский, причисляла крест в подобном стиле к своим религиозным украшениям. Мальтийский? Немного похож, думала Конни, и из того, что она помнила, крест бывшей соседки украшал орнамент – кажется, крошечные картинки. Откровенно говоря, версия этого креста казалась ей не столько религиозным символом, сколько изображением чего-то другого, – быть может, абстрактного цветка или замысловатой замочной скважины. На мгновение четыре красные линии, открывшиеся взору, стали похожими на зрачок огромного инопланетного глаза… Она одернула себя – это же нелепо.
Для чего и почему термоконтейнер, стоящий на светлом дереве кухонного стола, украшала эта эмблема, она не могла сказать. Есть ли у Красного Креста подразделения, местные отделения – быть может, это символ одного из них? И слышать о подобном не приходилось, но ведь она работала менеджером в «Таргет»  и вряд ли это входило в область ее знаний.
– А вдруг здесь замешана мафия, – предположил Рик.
– Что? – Конни устремила взгляд через стол на него – откинувшегося на спинку стула и скрестившего руки на груди.
– Мафия, говорю.
– В смысле?
Он сел прямо:
– Может, там «часть» кого-то, кто, ну, типа, был связан с мафией. Работал на них.
– Какая часть – палец?
– Палец, рука – доказательство выполненной работы.
– Ты серьезно?
– Все может быть, – он пожал плечами.
– Ну, не знаю.
– Чего ты не знаешь?
– Не знаю… В смысле, почему мафия? Они что, перевозят ампутированные части тела в медицинских термоконтейнерах? Кажется, такое было в каком-то фильме?
– Да?
– Да, и мы с тобой смотрели его. То ли на канале TNT, то ли TBS, без разницы. В фильме снимался Джо Пеши, играл наемного убийцу, помнишь, таскал головы в спортивной сумке…
– «Восемь голов в одной сумке».
– Точно!
– Ну, так это же кино. Что это доказывает?
– Да просто…
– А может, здесь что-то вроде черного рынка: почка продается тому, кто предложит самую высокую цену, и никаких вопросов.
– Это что, типа городской байки?
– Ну, а откуда, по-твоему, все это берется?
– Да я…
– Я хочу сказать, законных путей у нас не осталось, поэтому имеет смысл рассмотреть другие возможности.
Конни глубоко вздохнула:
– Согласна. Но мы даже не знаем, что внутри… если там вообще что-нибудь есть.
– Ты же сказала, что нам не следует его открывать.
– Помню. Просто… Если в нем что-то есть, нам надо быть осторожными, чтобы не занести инфекцию.
– Ты себя-то слышишь? Мы не знаем, есть ли что-нибудь в этом контейнере, поэтому не стоит слишком беспокоиться на этот счет, но и не следует его открывать, вдруг там что-то есть. Так что решим?
Прежде чем она успела ответить, Рик поднялся со стула и подошел к холодильнику, бутылки на дверце задребезжали, когда он рывком открыл ее. Конни «прикусила» готовое сорваться с языка замечание. Вместо этого встала и наклонилась, чтобы еще раз взглянуть на квадратную наклейку на крышке термоконтейнера, и не обнаружила ни каких-либо конкретных имен, ни логотипов больниц или транспортных служб, ни даже штрих-кода, что в эпоху глобального компьютерного слежения казалось более странным, чем отсутствие корпоративного идентификатора. На наклейке просматривались всего четыре или пять строк, написанных размазанными черными чернилами, – неразборчиво, за исключением одного слова, которое они с Риком прочитали как «Говард», и еще одного, которое, как предположил Рик, читалось как «орхидея», но у Конни получилось разобрать лишь начальную «о». Теперь же, когда она получше вгляделась в чернильные линии, расплывшиеся в завитки и петли, ей казалось, что надпись на наклейке не на английском: в словах она не видела ни одной буквы, которую могла бы узнать. Некоторые особенности узоров, в которые превратилась надпись, наводили на мысль о том, что перед ними абсолютно незнакомый алфавит и что это лишь совпадение, что его буквы, размазавшись, сложились в конфигурацию, напоминающую «Говард» или «орхидея».
«Боже, ты хуже Рика». Она села на свое место, когда он вернулся от холодильника с открытой бутылкой «Волшебной шляпы» в руке. Не то чтобы ей хотелось выпить, но нежелание Рика поинтересоваться, не хочет ли она, отправило Конни в самостоятельное путешествие к холодильнику, где выяснилось, что крепкий сидр у них, черт побери, закончился. По дороге домой она собиралась заехать в Ханнафорд, быстренько заскочить в магазин, но тут возник этот термоконтейнер и затмил все остальные заботы. У них почти на исходе молоко и масло. Она выбрала себе «Волшебную шляпу» и в сердцах захлопнула дверцу.
Рик поставил свою бутылку пива на стол и сейчас стоял к Конни спиной, слегка наклонившись вперед, вытянув руки и положив их на термоконтейнер.
– Рик? – спросила она. – Что ты делаешь?
– Вопрос на засыпку?
– Очень смешно, – ответила она, пересекая кухню и подходя к мужу. Он сверлил взглядом контейнер, будто вот-вот заставит его содержимое сделаться видимым.
– Давай откроем, – проговорил наконец он.
– Ну, а если его содержимое…
– Ты уже говорила. Иного выбора я не вижу. В Уитвик мы позвонили, там никто ничего не знает. Как не знают ни в «Пенроуз», ни в «Олбани-Мед», ни в «Вестчестер-Мед». В службах доставки, которые они нам дали, информации о потерянных отправках нет, а в одной сказали, что такими термоконтейнерами больше не пользуются. Копам можно было и не звонить – без толку. Черт, тот балбес в конторе шерифа вообще решил, что это скорее всего просто чей-то холодильник. Может, внутри сыщется хоть какая-то информация, из которой мы узнаем, что можно сделать.
– А что если здесь замешана мафия?
– Сама-то в это веришь?
– Нет, но я конечно, могу ошибаться, и если так, что тогда?
– Избавиться от него как можно скорее. Например, сжечь. Не думаю, что нас можно каким-то образом отследить.
Неожиданно для себя самой, Конни решилась:
– Хорошо. Открывай.
Рик не стал спрашивать, уверена ли она. Он надавил на защелки на крышке и сдвинул ее назад. Когда Конни наклонилась к Рику, он подтянул контейнер к себе поближе. Тот оцарапал столешницу, а его содержимое сдвинулось со звуком, похожим на скрежет гравия. Конни ожидала, что изнутри вырвется сильных запах сырого мяса, напитанного кровью. Вместо этого почуяла едва уловимую нотку давно остывшего воздуха и другую, еще более слабую – йода. Рука мужа загораживала ей обзор, она подтолкнула его:
– Ну, что там?
– Не знаю.
– Дай посмотрю.
Он подвинулся правее. Термоконтейнер был доверху наполнен льдом, осколки его блестящими кучками лежали вокруг…
Она обратила внимание на цвет: темно-фиолетовый цвет спелого баклажана, пронизанный прожилками более светло-фиолетового или, как ей показалось, синеватого, в общем, какого-то оттенка синего. То, что там лежало, было широким, наверное, с небольшую обеденную тарелку, толще в центре, чем по зубчатой окружности. На пяти – нет, на шести пятнах по краям поверхность сморщена, цвет вокруг каждого пятна имел насыщенный розовый оттенок. Структура этой штуковины была бороздчатой и казалась шероховатой.
– Твою ж мать!
– Точняк!
– Рик… что это?
– Плацента?
– Это не плацента.
– А ты будто видел, какая она, плацента?
– Если хочешь знать, видел. Была такая передача на канале «Лайфтайм» – не помню, как называлась, но в ней показывали и рассказывали о родах женщин, во всей красе и мельчайших подробностях. Там я и видел много плацент, и, поверь мне, это – не плацента.
– Хорошо, это не плацента. Что тогда?
– Я… а это хоть «человеческое»?
– В смысле, это может принадлежать животному?
– Да откуда ж я знаю? Может, медуза какая-нибудь?
– Для медузы слишком плотная на вид, нет? К тому же, разве медуз хранят не в воде?
– Пожалуй.
Рик потянулся рукой в контейнер. Конни ухватила его за запястье:
– Стой! Господи, что ты делаешь?
– Да хотел достать эту штуку, чтобы мы смогли рассмотреть получше, – он высвободил руку.
– Ты же не знаешь, что это.
– Почти уверен, что это не чья-то почка.
– Согласна, но нельзя же так вот… может, она опасна – токсична.
– Да ладно.
– Существуют животные, кожа которых ядовита. Ты разве не слышал о лягушках древолазах?
– Ой, – Рик убрал руку. – Логично, – он отошел от стола с контейнером. – Малыш, что же тогда это такое, а?
– Ну, с уверенностью я могу сказать, на что это не  похоже. Я сомневаюсь, что существует кто-то, чья жизнь зависит от получения этого , и почти уверена, что оно никак не связано ни с каким информатором мафии. И никоим образом не кормило плод питательными веществами в течение девяти месяцев. Остается… на этом моя фантазия заканчивается. Животное, наверное, какое-нибудь.
– Ну, не знаю.
Конни пожала плечами:
– Мир огромен. На дне океана обитает столько невероятных тварей. А может, это откуда-то из другого места – например, глубоко из-под земли. Может, некая новая находка, которую везли в музей.
Рик хмыкнул:
– Хорошо. Предположим, что его везли к некоему жутко рьяному ученому-исследователю. Каковы наши дальнейшие действия?
– Ну… может, очередной раунд телефонного обзвона.
– Тогда начинай, а я пока займусь ужином, хорошо?
Она не была голодна, но ответила:
– Договорились.
Рик потянулся к термоконтейнеру.
– Так, спокойно, – сказал он, когда Конни напряглась, готовая схватить его за руки. Придерживая контейнер левой рукой, правой он закрыл его. Крышка со щелчком скользнула на место.

III

Ничего удивительного: ей приснилось «это» из термоконтейнера. Она находилась в комнате отца Рика в доме престарелых (даже во сне она не могла думать о нем как о «Гэри» или «мистере Уилсоне», не говоря уже о «папе»). Свекор сидел в зеленом виниловом кресле у окна, его лицо было обращено к льющимся на него солнечным лучам, вызывая у Конни ассоциацию с растением, питающимся светом. Зеленый свитер «Jets» на нем усиливал ее. Глаза мужчины были закрыты, губы шевелились в беспрестанном бормотании, характерном для болезни Альцгеймера, подавлявшей последние остатки его личности. В потоке яркого света он выглядел моложе своих пятидесяти восьми, как если бы был молодым дядей Рика, а не отцом, недостаточно пожившим для болезни, которая поглощала его с неумолимым терпением питона, обнимающего свою жертву.
Конни стояла в комнате спиной к огромному комоду, верх которого был завален орхидеями с красновато-лиловыми и розовыми лепестками. Воздух полнился солоноватым запахом водорослей, запекающихся на пляже, и она знала, что именно таков и есть аромат цветов.
Хоть Конни и не заметила, как в комнату вошел Рик, – сейчас он стоял на коленях перед отцом и тянул руки вверх и вперед, как бы протягивая отцу подарок. В сложенных чашей ладонях Рик держал предмет из термоконтейнера, и тот, не умещаясь, свешивался за их края. В плотном солнечном свете предмет казался значительно темнее и заметнее. Будь сцена перед ней фотографией, предмет в ладонях мужа смотрелся бы как черное пятно, проявившееся на поверхности фотобумаги.
– Вот, – сказал Рик отцу. Я принес это тебе. – Когда отец не ответил, Рик негромко окликнул его: – Папа.
Мужчина открыл глаза и повернул голову к сыну. Конни сомневалась, что он видел то, что Рик предлагал ему. Отец прохрипел:
– Цветок.
– Красивый, – сказал Рик.
Глаза отца сузились, и он повернул лицо к Конни. Он плакал, слезы катились по щекам – огненные линии в солнечном свете.
– Цветок, – повторил он.
За мгновение до того, как Конни осознала, что проснулась, она уже сидела в кровати. И хотя она почти не сомневалась, что на дворе глубокая ночь – точный час которой можно узнать, лишь когда вдруг зазвонит телефон и кто-то сообщит о семейной трагедии, – цифровые часы показывали, что полночь миновала лишь две минуты назад. Она проспала всего час. Конни повернулась к Рику и увидела, что его половинка кровати пуста.
Не было никаких причин для того, чтобы ее сердце стало биться сильнее. Рик постоянно засиживался допоздна, просматривая программы «Найтлайн» или Чарли Роуза. За семь лет, что Конни знала его, Рик спал чутко, страдал бессонницей, которая усугубилась после внезапно поразившего отца заболевания. В начале их отношений она частенько вставала искать его, желая увериться в том, что у него нет причин покидать общую постель. Она находила мужа на диване купающимся в голубоватом сиянии телевизора с открытым пакетом попкорна на коленях. Вот и сейчас она чувствовала себя готовой к тому, что он окажется там, но когда спустилась с лестницы и обнаружила, что в гостиной темно, нечто похожее на панику заставило ее резко выпрямиться.
– Рик? – позвала она. – Милый?
Конечно же, он был в кухне. Она заметила его в тот момент, когда он откликнулся:
– Я здесь.
В уличном свете, сочившемся из окна, она увидела Рика: в белой футболке и боксерах он сидел за кухонным столом, руки над клавиатурой ноутбука своего отца, открытого и включенного. Термоконтейнер, который он отодвинул, чтобы освободить место для компьютера, был как будто закрыт. (Она не была уверена, отчего эта деталь заставила ее сердце замедлить бег.) Конни пошла по коридору к мужу со словами:
– Снова не спится, да?
– Не-а, – он не отрывал глаз от экрана компьютера.
– С тобой такое всякий раз, когда мы навещаем твоего отца.
– Разве? Впрочем, наверное, так и есть.
Она погладила его по спине:
– Ты делаешь для него все, что можешь. Он в хорошем месте.
– Ага.
На экране ноутбука на фоне звезд висела красноватая сфера. Конни узнала картинку с сайта НАСА и следующую, на которую переключил экран Рик: неровная плоскость, раскинувшаяся под звездным небом, в центре которого скопление карикатурно жирных стрелок обозначало несколько светящихся точек, – Солнце и планеты Солнечной системы. На третьем изображении она увидела восемь концентрических зеленых кругов вокруг яркой точки – все это находилось в одном конце большой оси огромного красного эллипса. Эти картинки сменились фотографией массивного каменного монумента – прямоугольный блок стоял на его коротком конце, другой блок лежал на вершине, образуя Т-образную форму. На передней части высокого камня была высечена жирная линия, спускавшаяся от верхнего правого угла почти до самого низа левого угла, где снова загибалась вправо, и этот изгиб складывался в изображение припавшего к земле четвероногого животного, которое Конни не удалось опознать. Далее следовала еще одна картинка, изображавшая трио круглых сооружений, расположенных под защитой склона пологого холма. Диаметр каждого из них определялся толстой стеной, внутри стояли Т-образные монолиты, подобные изображенному на предыдущем экране.
Рик быстро пролистал дюжину следующих изображений – длинные ряды уравнений более сложных, чем те, с которыми Конни сталкивалась в колледже на уроках математики, каждое из которых наполовину состояло из символов – греческих, по ее мнению, но она не была уверена. Когда Рик добрался до того, что напоминало список вопросов, он перестал листать. Конни удалось прочитать первую строчку: «12000-летняя орбита совпадает с периодом строительства Гёбекли-Тепе  – построена до посева или в ответ на него?»
«О боже», – подумала Конни, а вслух проговорила:
– Пойдем в кровать?
– Да, сейчас. Ты иди, я приду.
– Я не хочу, чтобы ты полночи здесь просидел, терзаемый угрызениями совести.
Немного помолчав, он сказал:
– Это не угрызения совести.
– Да? А что же?
Он покачал головой:
– Сон приснился.
У нее во рту пересохло:
– Сон?
Он кивнул.
– Я сидел здесь с папой. Мы оба в смокингах, а стол накрыт для какой-то изысканной трапезы: белая льняная скатерть, канделябры, фарфоровая посуда – полный набор. Было раннее утро – по крайней мере, я так думаю, поскольку комнату заливал свет из окон. Тарелки, столовые приборы, бокалы – все ослепительно сверкало. Как мне показалось, мы долго сидели там – то есть, здесь, а потом я заметил, что папа держит вилку и нож и режет что-то на своей тарелке. Вон ту штуковину, – он кивком указал на термоконтейнер. – Ему приходится туго. Столовые приборы он держал неправильно, как будто забыл, как это надо делать. Нож его то и дело соскальзывал, со скрежетом встречаясь с тарелкой. Эта штука была, видимо, жесткой, ему действительно приходилось пилить ее. При этом она издавала резкий высокий звук, похожий на звук скрипки. И то ли кровоточила, то ли что – из нее вытекала черная сиропообразная масса, ею были замазаны вся тарелка и нож, забрызгана скатерть и папина рубашка. В конце концов он отделил кусочек и поднес ко рту. Вот только губы у него как всегда дрожали – ну, ты знаешь, это его беззвучное бормотание, и это ему мешало попасть вилкой в рот. В итоге кусочек шлепнулся на стол. Он нахмурился, снова проткнул его вилкой и сделал еще одну попытку. Не повезло. В третий раз кусочек упал на край стола и отскочил вниз. И тогда отец уронил столовые приборы, схватил обеими руками то, что лежало на его тарелке, и поднес ко рту. На его лице были голод и нетерпение. Он облизал губы и ухватил зубами огромный кусок. Ему пришлось со всей силы сжать челюсти и оттянуть оставшееся в руках. Послышался треск разрываемой плоти. Кровь этой штуки была всюду – на его губах, зубах, языке, рот его напоминал черную дыру…
Конни ждала концовки, и, поскольку Рик молчал, спросила:
– И?
– И все. Я проснулся и пришел сюда. По телевизору ничего интересного, и я решил взять папин ноутбук и… Я словно на связи с ним – с ним прежним, понимаешь? Я в том смысле… я хочу сказать, что знаю, что он был довольно плох уже тогда, когда работал над этим материалом, но, по крайней мере, он был там.
– Хм… – Конни подумала, не рассказать ли мужу о своем сне, но вместо этого решила спросить: – И что, по-твоему, означает этот сон?
– Не знаю. Сны о папе я вижу часто, но этот…
– Часто…
– А что если эта штука с другой планеты?
– Что-что?
– А сон – это послание.
– Я не…
– Это объясняет, почему о ней нигде никаких записей, почему ни один из музеев ничего об этом не знает.
– Бред, – возразила Конни. – Будь эта штука каким-нибудь инопланетянином, об этом уже кричали бы во всех новостях.
– А может, она опасна или же они не уверены, опасна ли она.
– И поэтому упрятали в термоконтейнер?
– Чтобы сделать ее незаметной.
– Ну, не знаю… примитивщина какая-то.
– Или же… что если пара парней где-то нашла его? Допустим, собрались на рыбалку или еще куда и решили прихватить его с собой в холодильнике, который взяли для пива?
– Тогда почему на контейнере красный крест? И что за странная наклейка?
– Совпадение – термоконтейнер они взяли просто случайно.
– Я мог бы… Слушай, даже если так и было, то есть, если бы пара охотников наткнулась на эту штуку, не знаю, только-только с метеорита, и опустошили свой странно помеченный холодильник, чтобы прославиться как первые ребята, столкнувшиеся с инопланетянином, как это поможет нам понять, что делать?
– Можно позвонить в НАСА.
– И что НАСА? Пришлют «Людей в черном»?
– Я серьезно! – Рик почти кричал. – Все очень серьезно! Да боже ты мой! Мы могли бы… мы были… ну почему ты не можешь отнестись к этому серьезно? – пока говорил, он повернулся и сердито смотрел на нее.
– Рик…
– Не «рикай»!
Конни вздохнула:
– Дорогой, ночь на дворе. Мы оба устали. Давай не сейчас, а? Прости меня, если я несерьезно отношусь ко всему. День был такой длинный. Эта штуковина в контейнере подождет, пока мы с тобой поспим немного. Если хочешь, утром можем позвонить в НАСА. Я серьезно, честное слово.
– Я… – Она приготовилась к следующей фазе его вспышки, но он сдался: – Ты права. Трудный был день, не так ли?
– Очень. И наверняка ты очень устал.
– Я… поверь, я буквально валюсь с ног. Просто эта штуковина…
– Понимаю, правда. Почему бы тебе не пойти в постель? Быть может, когда ты ляжешь…
– Ладно, хорошо. Поднимайся. Мне нужна еще всего минутка.
«Для чего?» – хотела спросить Конни, но не стала, предпочтя вместо этого обнять его за плечи и прижаться щекой к щеке.
– Люблю тебя, – прошептала она в его кожу.
– Я тоже тебя люблю.
Ее сердце, успокоившееся после недавнего галопа, снова перешло на рысь, и она зашагала по коридору к лестнице. Вид Рика, опять уткнувшегося в экран ноутбука, ничуть не успокоил ее, как не успокоилась она, когда опустилась на кровать и натянула на себя покрывало. Скорее наоборот: чистокровный жеребец под ее ребрами прибавил ходу. Она глядела на потолок спальни, чувствуя, как матрас отзывается в такт ее пульсу. Быть может, у нее паническая атака? «Не думай об этом, – велела она себе. – Сосредоточься на чем-нибудь другом».
Рик. Что еще находилось там, кроме него, сидящего за столом, положившего пальцы по краям клавиатуры и просматривающего последний причудливый проект своего отца? Не самое обнадеживающее поведение, хотя так оно и было: буквально каждое ежемесячное паломничество к отцу выбивало Рика из колеи, он становился сам не свой до конца дня посещения, а порой и на весь следующий. Сколько бы раз Конни ни говорила ему, что отец устроен как нельзя лучше, что в этом заведении ему обеспечен такой качественный уход, какой они бы не смогли обеспечить дома (не говоря уже о том, что этот уход полностью покрывала страховка отца), и неважно, сколько раз ей на это отвечал Рик: «Ты права, он прекрасно пристроен», она знала, что ее доводов и заверений он не принял. В прошлом она, полагая, что гнев может помочь ему сформулировать свою очевидную вину, пыталась затеять с ним ссору, вызвать его на спор, но он уходил от столкновения, погружаясь в себя на остаток уикенда. Она предложила им почаще навещать отца, предложила изменить график работы так, чтобы они могли приезжать к нему дважды, а то и трижды в месяц. Что хорошего в должности менеджера магазина, сказала она, если ты не можешь использовать ее в своих интересах? До Олбани было не так уж далеко, и там наверняка найдутся хорошие рестораны – они могли бы провести день так, чтобы часть его побыть с отцом и другую уделить себе.
Нет-нет, сказал тогда Рик. Будет несправедливо, если ей придется переделывать график (переход на который она сравнила с цирковым номером, в котором клоун раскручивает тарелки на вершинках всех шестов, которые держит, балансируя на моноколесе на тросе). Впрочем, отец скорее всего не заметит разницы.
Он-то, может, и не заметит, сказала Конни, зато заметишь ты.
Бесполезно – Рик принял решение еще до начала их разговора. Он никогда не признавался в этом, но Конни не сомневалась, что он по-прежнему тяжело переживал перемену, которой подверглось сознание отца за последние месяцы: рассудок того нельзя было назвать здравым, а сознание ясным, поскольку причина, по которой он названивал, чтобы накричать на Рика, казалась чистым безумием. Гэри Уилсон был астрономом, а его последней работой – интенсивное изучение карликовых планет, открытых за пределами орбиты Нептуна в первом десятилетии 2000-х годов: Эрис, Седна  и Оркус – вот имена, которые помнила Конни. Насколько она поняла, его исследования состояния поверхности этих тел являлись самыми передовыми; он участвовал в разработке проекта зонда, предназначенного для исследования некоторых из них. Много раз они с Риком приезжали к отцу на квартиру, чтобы пригласить на ужин, но заставали его сидящим за письменным столом, уставившимся в одну точку на мониторе компьютера с изображением той или иной планеты-карлика. В те моменты он, казалось, витал где-то за миллионы миль отсюда – так же далеко, как одно из изучаемых им небесных тел. Теперь-то, оглядываясь назад, понятно, что уже тогда он испытывал ранние признаки болезни Альцгеймера, но чары всегда рассыпались, как только Рик тряс его за плечо и говорил: «Папа, мы приехали», и ей было легче принять уверения свекра, что он просто замечтался.
Лишь когда его поведение сделалось более непредсказуемым, до них дошло, что с отцом, возможно, не все в порядке. В течение месяцев все его внимание оставалось сосредоточенным на одной карликовой планете – Седне. Конни сидела рядом со свекром в закусочной «Плазы», когда он перевернул подставку стакана и нарисовал в его центре звездочку, которую окружил вихрем концентрических кругов, и все это – на одном конце большого овала.
– Это орбита Седны, – пояснил он, тыча ручкой в овал. – Двенадцать тысяч лет плюс-минус несколько сотен. В течение ближайших двух столетий она настолько приблизится к нам, как никогда прежде за всю историю наблюдений. В последний раз она находилась так близко, скажем…
– Как? – спросил Рик.
– Увидишь, – заявил отец.
Они не увидели, во всяком случае, в буквальном смысле. Один из друзей отца Рика из Государственного университета позвонил после презентации, во время которой стала очевидна степень резкого ухудшения здоровья Гэри Уилсона. Конни своими ушами слышала лекцию, переданную ей по телефону, в длинном, бессвязном голосовом сообщении. Она считала себя достаточно образованной, чтобы, например, самостоятельно справиться в игре «Счастливый случай», но разговоры отца Рика элементарно перегружали ее восприятие. Почти тринадцать тысяч лет назад над Великими озерами пронеслась комета – да, это утверждение спорное, но как еще объяснить высокие уровни иридия, нано-алмазов? Видите ли, ледники уже отступали, время было подходящее, «правильное», если измерять его столетиями, тысячелетиями. Это произошло, когда исчезли люди культуры Кловис  – то ли были уничтожены, то ли ассимилировали каким-то образом, сейчас трудно сказать. Казалось бы, каменный наконечник не представляет собой большую угрозу, но вы будете удивлены, узнав, что это не так. Рисунки в Ласко… забудьте, они не важны. А важно то, что происходит в Гёбекли-Тепе. Эти кривые линии, высеченные на камнях, – хоть кому-нибудь пришло в голову сопоставить их геометрию с орбитой Седны? Результаты… Что же касается формы монументов, эти гигантские буквы «Т», – да ведь это вылитые насесты для посланников.
И все в таком духе. Дело в том, что пока отец Рика излагал эту безумную мешанину фантазий и измышлений, он звучал вполне разумно, так легко и естественно, как и всегда. Возможно, это было связано с тем, что она не бросила ему вызов, как это делал Рик, не твердила, что его идеи безумны, что он спускает свою карьеру в унитаз. Столкнувшись с упорным неверием сына, Гэри, побагровевший от гнева, пришел в неописуемую ярость, сильнее которой Конни еще не видела за все семь лет, что знала его. Гордо вскинув голову, он вышел из их дома и потребовал, чтобы Конни отвезла его домой. Позже, уже из своего дома, он звонил и горячо и страстно изводил сына битый час, а то и два, пока Рик не доходил до точки кипения и не бросал трубку.
Развязка наступила очень быстро: Конни поразила скорость, с которой отца Рика убедили согласиться на досрочную пенсию и место в доме престарелых. Минуло всего несколько дней, даже не неделя, в течение которых он вновь стал напоминать себя прежнего. Он подписал все бумаги, необходимые для увольнения из колледжа и переезда в Моррис-Хиллз. Он спокойно разговаривал с Риком и Конни, почти не упоминая о грядущем возвращении Седны. Через два дня после того, как он поселился в своей новой маленькой комнате, где-то в мозгу Гэри произошло катастрофическое событие, которое врачи отказались называть инсультом, заявив, что все результаты МРТ отрицают это. (Честно говоря, они казались озадаченными тем, что произошло с ним ночью.) Как бы оно ни называлось, это «происшествие» оставило его в нескольких шагах от кататонии, он периодически реагировал на происходящее и, как правило, делал это бессмысленно. Было много разговоров о дальнейшем обследовании, о привлечении узких специалистов, возможных поездках в больницы других штатов, но ничего не происходило. Конни сомневалась, что вообще произойдет хоть что-то из обещанного. В учреждении содержалось более чем достаточно «жильцов», способных высказать свои жалобы и делавших это, и менее чем достаточно персонала, который мог бы побеспокоиться о человеке, чей язык ничего сказать не мог.
Как ни тяжела была болезнь отца Рика, Конни чувствовала, что должна быть благодарна за то, что та не затянулась дольше, чем это происходило на самом деле. Из разговоров с сотрудниками Моррисона она узнала, что могут пройти годы, прежде чем ухудшение состояния родителей убедит их самих/их семью в том, что нужно что-то делать. В то же время Рик неоднозначно относился к тому, что его отцу предстоит жить в доме престарелых. В их собственном доме достаточно для него места: он мог бы устроиться в спальне на первом этаже с собственной ванной комнатой. Но ни один из них не годился – да и, честно говоря, не был готов, – заботиться о нем. Согласие Рика на переезд отца можно назвать условным. Он настоял, и Конни согласилась, что они еще раз оценят ситуацию через шесть месяцев. Однако этот договор пришлось аннулировать из-за коллапса Гэри, который привел к тому, что он стал нуждаться в уходе гораздо более высокого уровня, чем тот, к которому был подготовлен любой из них двоих. Какой бы иррациональной ни была эта мысль, Конни знала, что Рик воспринял катастрофу отца как своего рода упрек Вселенной в первую очередь за то, что он согласился отправить родного человека в дом престарелых.
Конни не осознала, что вновь заснула, пока не заметила, что потолок и стены спальни исчезли – их сменило усыпанное звездами ночное небо. Кровать ее стояла на обширной равнине, тускло освещенной совокупным сиянием звезд. Темно-красное пространство равнины было испещрено бороздами, изрезано каналами, у Конни создалось впечатление, будто все покрывала густая грязь. Плюс холод: хотя кожа не ощущала его, она как бы знала, что в этом месте, где бы оно ни было, лютый холод, способный мгновенно заморозить ее: кристаллизовать кровь, обратить органы в кусочки льда.
Слева от нее по равнине медленно двигалась фигура. Трудно было сказать наверняка, но, похоже, это был человек, одетый в черное. Через каждые несколько шагов он останавливался и внимательно изучал землю под ногами, время от времени приседая и тыча в нее одной рукой. Конни казалось, будто она довольно долго наблюдала за ним. Она обратила внимание, что ее кровать усыпана орхидеями с фиолетовыми и розовыми лепестками. Наконец она откинула одеяло, опустила ноги в красную грязь и направилась к человеку.
Вопреки ожиданиям, грязь под ногами оказалась не хрусткой от тонкого льда, но твердой и немного упругой. «Как такое может быть?» – недоумевала она. Оглянувшись через плечо, она увидела, что кровать с цветами оставалась на месте. Будучи еще далеко от человека, она уже знала, что мужчина впереди нее одет в смокинг и что это отец Рика. Ни то, ни другое не удивило ее.
В отличие от того Гэри Уилсона, что приснился ей раньше, этот стоял прямо, казался настороженным. Он разглядывал серии впадин на поверхности равнины, каждая глубиной примерно в фут, и располагалась футах в шести перед следующей, расположенной за ней. На дне впадин сквозь красную грязь просвечивало что-то темное. Вот он нагнулся, чтобы ткнуть пальцем в одну из впадин, после этого начисто облизал палец. Конни почувствовала внимание Гэри к ней задолго до того, как приблизилась, но он ждал, пока она не окажется совсем рядом, чтобы сказать:
– Итак?
– Где мы?
– Ох, да ладно тебе, – в его голосе явственно прозвучало разочарование, – ты ведь знаешь ответ на этот вопрос.
Она знала:
– Седна.
Он кивнул:
– Питомник.
– Для этих? – она показала на углубление перед ним.
– Разумеется.
– А что это?
– Эмбрионы, – его щека дернулась.
– Не понимаю.
– Сейчас объясню.
Он повернулся налево и перешел к другому ряду впадин. Около ближайшего она увидела небольшой красно-белый термоконтейнер с открытой крышкой. По обеим сторонам углублений стояли термосы, ланчбоксы, более крупные термоконтейнеры и даже небольшой холодильник. Отец Рика опустился на колени у впадины и, окунув руку в грязь, стал водить пальцами вокруг того, что лежало наполовину погруженным в ней. Освободив это, он поднял его и свободной рукой смахнул остатки грязи.
– Вот, смотри, – он протянул Конни точную копию того, что они с Риком обнаружили в термоконтейнере с автострады. Его поверхность была темнее, чем промежутки между звездами над головой.
– Это эмбрион? – спросила она.
– Наиболее близкое по смыслу определение, – Гэри склонился над открытым термоконтейнером и бережно опустил в него «это». Освободив руки, он закрыл и защелкнул крышку. – Скоро кто-нибудь придет за ним, – сказал он, поднося пальцы к языку.
– Только не я, – начала было Конни, но тут раздался звук хлопанья крыльев, показавшийся ей зловещим. – Она вскинула руки, чтобы защититься, и крылья исчезли, исчез и термоконтейнер. – Что это за?..
– Сначала необходимо подготовить почву, – пояснял отец Рика, – удобрить ее, так сказать. Хорошо бы дать для этого побольше времени, но Тунгусский метеорит упал уже давно. По правде говоря, если бы нам пришлось действовать раньше, это все равно не имело бы значения.
Он подошел к следующей яме и стоящему рядом термосу и повторил свои «раскопки». Когда он засовывал добытое из грязи в термос, Конни спросила:
– Но… зачем?
– Ах, это… – Отец Рика указал на бок термоса, с нанесенным по трафарету странным крестом с тонким перекрестием и закругленными концами. – Сама знаешь.
– Нет, не знаю.
Гэри Уилсон пожал плечами. Мышцы его лица заскользили в такт этому движению, вверх, затем вниз, плоть ползала по кости. Волоски на загривке и руках Конни встали дыбом. Ей расхотелось сопровождать Гэри, когда он снова повернул налево и направился к глубокой расщелине, образовавшейся в грязи, но она не могла придумать, чем еще заняться. За спиной ее вновь захлопали крылья, и следом наступила тишина.
Расщелина в грязи тянулась в обоих направлениях так далеко, насколько хватало глаз, – вероятно, достаточно узкая, чтобы Конни могла ее перепрыгнуть. Менее уверена была Конни в ее глубине из-за темноты вокруг. Со дна или рядом с ним что-то поднималось, не настолько высоко, чтобы разглядеть, но достаточно, чтобы она могла различить большую массу.
– Здесь слишком холодно, – проговорил отец Рика. – Холод делает их вялыми. Тормозит, – он развел руки, – их развитие. Задерживает.
Там, внизу, шевелилось что-то. Некоторые особенности движения заставили Конни порадоваться, тому, что она видит не более того, что может видеть.
– Забавно, – сказал отец Рика. – Это место необходимо им для младенчества, а ваше место – для взросления. Никогда не встречал другой породы с такими непомерными требованиями.
– Что они за существа?
– Полагаю, можно было бы их называть… богами? Но так ли это? Orchidaceae deus?   Они цветут.
– Они – что?
– Цветут.

IV

В задней части дома находилась небольшая терраса – не более полудюжины досок из неструганого дерева на стольких же толстых столбах, окаймленных шаткими перилами, на вершине неровной лестницы. Дверь с террасы вела в прачечную дома, расположение которой на втором этаже впечатлило Конни, став одной из причин арендовать это место два года назад, когда ее повышение до менеджера позволило зарабатывать достаточно, чтобы оставить их подвальную квартиру с заплесневелым кухонным шкафом. По утрам, когда ей не требовалось открывать магазин, а Рик накануне не работал допоздна, они выносили свои кружки с кофе сюда. Конни любила просто стоять, обняв кружку ладонями, а Рик предпочитал рисковать – опираться на перила. Иногда они разговаривали, но чаще всего молчали, слушая утреннее птичье разноголосие, наблюдая за тем, как белки гоняются друг за дружкой по верхним ветвям деревьев, корни которых сплетались, как пальцы, как бы удерживающие небольшой холм за домом.
Ранний морозец причудливо выбелил террасу и ступени. Как только солнце начинало пробиваться сквозь стволы и ветви дубов и кленов, что стояли на возвышении, мороз уходил, но сейчас среди темных деревьев маячил лишь красный намек на рассвет. «Небо красно поутру…»  – вспомнилось Конни.
Она сидела на верхней ступени террасы, завернувшись в бело-зеленое одеяло, которое захватила, выходя из прачечной несколько часов назад. Бутылка «Столичной» в ее руках почти опустела, но, несмотря на это, она чувствовала себя трезвой как никогда. Не просто трезвой – ее чувства работали словно за пределами своих возможностей. Борозды в коре дубов на возвышенности представляли собой глубокие овраги, обрамленные вертикальными гребнями. Воздух, вихрящийся над ее кожей, казался густым от влаги. Запах почвы, в которую вцепились корнями деревья, был насыщен нотками хрусткой бумаги, отмерших листьев, перемешанных с влажной грязью. Она словно находилась под ярким белым светом, который не давал ей укрыться, но в то же время позволял видеть окружающее с небывалой ясностью.
Она вынырнула из сна об отце Рика и погрузилась в тишину, в такую глубокую тишину, что звук собственного дыхания едва не оглушал ее. Сторона кровати Рика была по-прежнему холодной. Если не принимать в расчет второй странный сон за эту ночь, у Конни не было причин делать что-либо, кроме как снова постараться заснуть. Однако сон показался ей достаточным поводом для того, чтобы встать и (в очередной раз) отправиться вниз на поиски Рика. В окутывающей дом тишине скрипы лестницы под ее ногами казались резкими, как в фильмах ужасов.
Она не была уверена, что ее ждет внизу, и прошла мимо гостиной, прежде чем мозг ее, среагировав на то, что заметил краешек глаза, дал команду сделать несколько шагов назад. В небольшой комнате (они называли ее парадной гостиной), эркерное окно которой выходило на крыльцо, царила темнота. Не привычная ночная темнота – которая при свете уличного фонаря не так уж непроницаема, – но полная и абсолютная чернота. И дело не столько в отсутствии света, сколько в подавляющем присутствии его противоположности – густой черноты, заполнившей комнату, как вода аквариум. Желая коснуться ее, Конни протянула руку, но задержала пальцы буквально в волоске от нее: перспектива этого прикосновения вдруг показалась не слишком хорошей идеей. Опустив руку, она проследовала по коридору в столовую.
Однако не дойдя до столовой, она остановилась у широко открытой двери подвала из глубины которого поднимался густой солоноватый смрад. Запах водорослей и разной морской живности, что обычно пекли на пляже, показался странно знакомым, несмотря на то, что Конни не смогла идентифицировать его. Она потянулась к выключателю, щелкнула им и сунула голову в дверной проем. У подножия лестницы она увидела то, что не удалось сразу же распознать. Она ни за что не рискнула бы спуститься в подвал; ночь и так приняла слишком странный оборот, чтобы ей захотелось оказаться в столь зловещем, пусть и будничном месте. Но, будучи любопытной, она спустилась на первую пару ступенек и, присев, заглянула через перила.
Конни увидела несметное количество цветов – орхидей с лепестками красновато-лилового и розового цвета. Они полностью закрывали бетонный пол. На несколько футов приблизившись к ним, Конни ощутила, что «морской» запах стал сильнее, сделавшись едва ли не вкусом. Ей хотелось думать: «Я сплю, и это все часть моего последнего сна», но запах моря и гнили был слишком реален. Она встала и отступила наверх.
К счастью, столовая не претерпела изменений: уличный фонарь лил оранжевый свет на все те же стол, стулья и сервант. Не хватало только термоконтейнера на столе, и почему-то Конни была уверена, что где бы ни находился он, крышка его открыта, а содержимое исчезло. Ноутбук отца Рика так и стоял на том месте стола, где его оставил муж, экран был темным; Конни нажала кнопку питания, и его прямоугольник осветился изображением одного из Т-образных каменных монументов, на поперечном разрезе которого было высечено что-то похожее на трех птиц, двигавшихся от верхнего левого угла к нижнему правому, а путь их пролегал через распростертое на земле тело, по-видимому, человека, хотя, если и человека, то голова его отсутствовала. На вертикальном блоке было высечено изображение кабана с непропорционально большими клыками. Полагая, что Рик, возможно, решил переночевать в комнате для гостей, Конни подошла к двери в длинную комнату в задней части дома – занимавшую большое пространство, которому они еще не нашли применения. Правая часть комнаты вдруг колыхнулась, затрепетала, как будто Конни смотрела на нее сквозь проточную воду. В какой-то момент комната выдвинулась к ней, а в следующий – сократилась, «задвинувшись», отхлынув назад. Посреди этой неоднозначности Конни увидела… она не могла сказать что именно. Как будто эта часть дома была ширмой, на которую извне давило и тянуло наружу что-то огромное, форму которого можно было лишь представить по натяжениям и выпячиваниям на ширме-экране. Это зрелище причиняло боль ее глазам и мозгу, Конни стало не столько страшно, сколько мерзко и тошно. Без сомнения, ей бы лучше бежать из дома – сорвать ключи от машины с крючка у входной двери и мчаться отсюда далеко-далеко, насколько хватило бы бензина в баке.
Хотя – стоп: Рик. Как она оставит его здесь со всей этой чертовщиной. Глядя себе под ноги, она шагнула в заднюю комнату, прижавшись к стене слева от себя. Быстрый взгляд не обнаружил ничего между ней и дверью в комнату для гостей, и она скользнула в нее вдоль стены так быстро, как только могли нести ее ноги. Тяжелый комок страха за Рика, остающегося один на один с происходящим, леденил желудок. На пороге гостевой комнаты она попыталась заговорить, но голос изменил ей. Она кашлянула и позвала:
– Рик? Милый?
Слова взорвали тишину, как удар колотушки в гонг – Конни вздрогнула от их неожиданной громкости.
Конни не ожидала, что Рик выйдет из гостевой комнаты: он будто ждал ее там. Взвизгнув, она отскочила назад. Он поднял руки – несомненно чтобы успокоить ее, но даже в скудном свете она увидела, что они измазаны чем-то напоминающим смолу, в темных потеках были также его рот и скулы. Он шагнул к ней, и Конни отступила еще на шаг.
– Дорогая, – сказал он, но ласковое слово прозвучало неправильно, искаженно, словно язык его забыл, как надо слагать слова.
– Рик, – проговорила она, – что… что случилось?
Губы его дрогнули, растянулись, но желаемые слова никак не обретали звуковые формы:
– Дом… ты… Все… хор…ошо. Он показал мне… Отец.
– Твой отец? Что он тебе показал?
Рик не опустил рук, он показал ими на свой рот.
– О, господи, ты… ты же не…
– Да, – кивнул Рик, – я сделал это.
– Ты в своем уме? Ты хоть представляешь, что… ты же не знаешь, что это было? А если ты отравился?..
– Все отлично, – проговорил Рик. – Я… в порядке. Лучше. Намного.
– Что?
– Папа показал мне.
Каким бы ни было содержимое термоконтейнера, Конни боялась, что последствия его употребления уже вовсю дают себя знать, ущерб уже нанесен. И все же, несмотря на нарушения речи, в глазах Рика светилась мысль. Обняв себя руками, он сказал:
– Все… то же самое. Часть… – он издал гортанный звук, который ей не удалось расшифровать, но слышать который было почти физически больно.
– Рик, – сказала она, – поехали отсюда, отвезу тебя к врачу. Все, идем.
Она направилась к двери в столовую, размышляя о том, будут ли в Уитвике готовы к приему токсина, который Рик проглотил. Все остальное – темнота, орхидеи, угол – могло подождать, пока Рика не осмотрит врач.
– Нет! – сила, с которой прозвучал его отказ, пригвоздила Конни к месту. – Смотри.
– Что… – она повернулась к мужу и увидела… она бы не смогла описать то, что увидела.
Спустя несколько часов, успокоив нервы – скорее утихомирив их водкой, – ей никак не удавалось взять в толк, что за зрелище встретило ее. Когда она попыталась воспроизвести это в памяти, то увидела Рика, потом увидела его лицо, его грудь, распахнутую, раздираемую в стороны вылезающими из него орхидеями, выталкивающими из него свои красновато-лиловые и розовые лепестки. Орхидеи и Рик затрепетали, как будто Конни смотрела на них сквозь водопад, а затем вдруг изверглись облаком тьмы, которое соткалось в силуэт Рика. У Конни возникло ощущение, что это лишь приблизительная и не очень точная оценка того, что она наблюдала на самом деле. С таким же успехом можно было сказать, что она видела все четыре вещи одновременно, – как, например, фотографию, передержанную несколько раз, – или что видела зависший в воздухе крест с крышки термоконтейнера.
Она отреагировала тем, что бросилась наутек и понеслась наверх, в прачечную. Конечно, это был глупый выбор, она сама не знала, почему так решила, разве что потому, что дверь черного хода и центральная располагались слишком близко к одной из зон странностей, захвативших дом. Бутылка «Столичной» ждала у двери на террасу – несомненно, беженка с их недавней вечеринки. Она не смогла придумать причины, чтобы не открыть ее и не сделать большой глоток содержимого с огненным привкусом, хотя и думать о чем-либо она в тот момент вряд ли была способна. Она, можно сказать, осознавала тишину – безмолвие, царившее в доме, которое будто бы осело на ее коже, которое становилась нестерпимым, пока она не вынула из шкафа одеяла и не вышла на террасу. Там она завернулась в одеяло и устроилась на верхней ступеньке лестницы.
Хотелось бы сказать, что она пребывала в шоке, но шока и близко не было: шок – это крохотный городок, который она оставила в зеркале заднего вида тысячу миль назад. Сейчас же ее объял большой город, мегаполис ощущений, по силе подобных благоговению или экстазу, терзание, будившее вопросы – как она собирается помочь Рику, как им бежать прочь от этого… нематериального. Сверху, с того места, где сидела, Конни могла видеть их «субару», припаркованный футах в пятнадцати от подножия лестницы. В гараже под перевернутым цветочным горшком лежал запасной ключ. Эти факты представляли собой районы, разделенные сотнями кварталов, соединенных слишком запутанным для ее понимания маршрутом. Она так и сидела, наблюдая за тем, как текут над головой созвездия, а небо между тем светлело от синего с черной каймой до темно-синего. Дыхание паром срывалось с губ, она поплотнее закуталась в одеяло и, прихлебывая водку, наблюдала, как в результате процесса, слишком тонкого для ее зрительного восприятия и оценки, по доскам террасы и ступеням расползается иней.
Когда небо на востоке сделалось таким бледно-голубым, что могло бы показаться белым, Конни заметила фигуру человека, стоящего у подножия лестницы. В первое мгновение она приняла его за Рика, изумленно замерла, а в следующее мгновение узнала отца Рика. На нем был тот же смокинг, что и во втором ее сне, колени брюк, манжеты сорочки и пиджак были заляпаны красной грязью. Его присутствие побудило ее заговорить:
– Вы, – сказала она, продолжая сидеть. – Вы отец Рика или что вы такое?
– Да.
– Здорово. Тогда, может, объясните, что стряслось с моим мужем?
– Он принял в себя семена.
– В смысле, эту штуковину из термоконтейнера?
– Он цветет.
– Я не… – она помотала головой. – А зачем… почему? Почему – он? Чего ради?
Отец Рика пожал плечами, и Конни изо всех сил постаралась не заметить, изменилось ли его лицо при этом движении.
Она вздохнула:
– И что теперь?
– Ему захочется обрести супругу.
– Ему – что?..
– Обрести супругу.
Вряд ли могла она представить себя способной на такой смех, что вырвался из ее уст.
– Да вы, должно быть, издеваетесь надо мной.
– Процесс пошел.
– Не думаю.
– Взгляни на свою бутылку.
– Эту, что ли? – она подняла руку с бутылкой. – Это водка.
– Верно. Он думал, она тебе поможет.
– Да что вы… – что-то, какой-то отблеск света уличного фонаря, преломившегося на стекле бутылки, заставил Конни поднести ее к глазам, наклонив так, что водка плюхнулась к одной стенке сосуда. В оранжевом отсвете, мерцающем в стекле, Конни увидела, как в жидкости плавают крошечные черные хлопья, десятки их, сотни.
– О, нет. Не может быть! Нет!
– Так это, конечно займет больше времени, но он думал, что тебе оно понадобится.
– Он? Вы имеете в виду Рика? Это сделал Рик?
– Да, чтобы привести тебя к нему – к тому, кем теперь является.
– Привести меня…
– Ради цветения.
– Это же… нет. Нет! – ей захотелось швырнуть бутылку в отца Рика, но она не нашла в себе сил разжать сжимавшие стекло пальцы. – Только не Рик. Нет…
Он не стал спорить с ней – напротив, прежде чем последнее отрицание сорвалось с ее губ, место, где он только что стоял, опустело.
Все это произошло… не так уж давно, подумалось ей. Достаточно времени, чтобы горизонт запылал и чтобы она почувствовала, что покидает город благоговейного трепета, в который ее привели ночные зрелища, и направляется в некие дали, к бескрайнему седому от шторма океану. Она покосилась на бутылку «Столичной», на черные точки, плавающие в остатках ее содержимого. Так это сделал Рик? Ради того, чтобы она стала его супругой? Учитывая все, чему она стала свидетелем, было бы глупо объявлять какую-либо деталь произошедшего более возмутительной, чем все остальные, но это… Она могла понять, ну, или хотя бы представить себе, как появление отца смогло убедить мужа в том, что съесть содержимое термоконтейнера – хорошая идея. Но перейти от этого к мысли о том, что ему, отбывая куда-то, нужно прихватить с собой Конни, – это уже нечто иное…
Дело в том, что это абсолютно в духе того, как вел себя Рик на протяжении всей их совместной жизни. Он принимал решения очертя голову, как покидающий эстакаду моста прыгун с тарзанки, уверенный в том, что веревка, которой обвязал себя, выдержит и выдернет его у самых остриев зазубренных камней внизу. Рик бросил аспирантуру, хотя это означало, что он потеряет отсрочку по выплате шестидесяти тысяч долларов студенческих кредитов, – не имея работы, чтобы их погасить. Он записался на дорогостоящие курсы по специальностям, к которым вскоре потерял интерес, не проучившись и половины срока. Он перерасходовал средства с их общего счета на обеды навынос, в то время как дома его всегда ждал полный продуктов холодильник. И теперь те же его странности, из-за которых они с таким трудом получили ипотечный кредит, из-за которых разрядилась батарея этого чертова мобильника, привели к тому, что он… у Конни даже не сыскалось подходящего слова.
Небо меж деревьев на холме наливалось красками, бледно-розовые загустели, сделавшись насыщенно малиновыми, и стволы и ветви на его фоне сложились в причудливую вязь каллиграфии, прочитать которую она не могла. Свет восхода румянил ее кожу, багрово светился на бутылке, адски искрился на заиндевевших ступеньках и террасе – Конни смотрела на него сквозь деревья, позволяя ему насытить ее зрение.
Фотоны каскадом оседали на ее листьях, пробуждая их к жизни.
(Что?)
Она извивалась, двигаясь под прямым углом к самой себе, солнечный свет преломлялся, дробился.
(Ох)
Темнота.
(Боже)
Она вскочила на ноги.
Корни покалывали, непроглядная темень, раскрытие, морозный холод под ногами. Конни ухватила бутылку со спиртным за горлышко и с размаху ударила ей о перила крыльца. Разбить ее удалось с трех попыток. На доски террасы плеснуло остатками водки. Она представила себе сотни крошечных – как их там назвал отец Рика? – вопящих эмбрионов, поняла, что видит их, слы- шит их.
На черной коже ее стебля сверкали осколки стекла. Конни внимательно осмотрела зазубренный верх бутылки. Что касается импровизированного оружия – неплохо, но ее не оставляло ощущение, будто она вступает в ядерную войну с камнем в руке.
Рассветный воздух наполнился звуками хлопанья кожистых крыльев. Она чувствовала, что почти видит существ, что кружат над домом и вокруг него, ощущает пространства, которые они рассекают. Она выпустила из рук одеяло, дав ему упасть на террасу. Прошла к двери прачечной, по-прежнему не запертой. Думала ли она, что этого не произойдет? Конни поудобнее взялась за горлышко своего стеклянного «ножа», открыла дверь и шагнула в дом.

Путь Ренфру

– Выходит, это волшебник, – сказал Нил.
– Говорят… – ответил Джим.
Статуя высотой в шесть футов была вырезана из цельного ствола дерева, сохранившего большую часть своей белизны, даже несмотря на то, что дата, высеченная на основании, гласила: «2005 год», семь лет тому назад. Джим подумал, что, возможно, цвет остался таким потому, что дерево не обработали – на неровной поверхности кое-где торчали щепки, – но он недостаточно разбирался в столярных работах, чтобы быть до конца уверенным.
– Похож на Гэндальфа, – заметил Нил.
Так и есть. Широкополая шляпа, длинная борода, посох и мантия – наводили на мысль о персонаже Толкина, а белка у левой ноги фигуры, лиса у правой и сова на плече немногое могли опровергнуть.
– Я знаю, – сказал Джим. – А еще похож на статую Уильяма Уоллеса , я не рассказывал об этом? Хотели поставить новую статую Уоллеса где-то недалеко от Стирлинга, кажется, и знаешь, что придумал скульптор? Мела Гибсона из «Храброго сердца».
– Неудивительно, почему в Шотландии так мало евреев.
– Судя по всему, просто не знали, каким был реальный человек.
– Гибсон-то? Я знаю, – сказал Нил, зашагав вверх по склону холма к грунтовой дорожке, ведущей в природный заповедник.
– Да не Гибсон, а волшебник, – когда он догнал Нила и они пошли под высокими соснами и дубами, Джим продолжил: – По легенде, король Франции строил козни местным купцам – думаю, устроил им эмбарго. Майкл Ренфру вскочил на своего железного коня и совершил невозможное, одним махом преодолев расстояние от Керколди до Парижа. Когда он появился во французском дворце, двери сами распахнулись перед ним, а мечи в руках королевских стражников вдруг раскалились докрасна. Излишне говорить, что Людовик-какой-то-там одумался, причем, очень быстро.
– Железный конь, говоришь?
– По преданию, на скале, с которой он спрыгнул, и сейчас можно увидеть отпечаток его копыта.
Далеко справа от них, за густыми рядами сосен, возвышалась над линией деревьев зубчатая голова каменной башни.
– Вон, видишь? – Джим показал на нее. – Это башня Ренфру.
– Которая знавала и лучшие времена.
– Ей, кажется, семь сотен лет.
– Как и Эдинбургскому замку, нет?
– Да неважно, – продолжил Джим. – Ренфру провел там лишь какое-то время. Он же был придворным астрологом императора Священной Римской империи.
Нил хмыкнул. Он уже больше не злился из-за инцидента с Роуз, но и не сказать, что совсем не переживал по этому поводу. Если бы он хоть немного знал Шотландию, то мог бы уехать на несколько дней один, оставив Джима, с которым вел долгие задушевные беседы за дымящимися кружками чая. Однако поездка эта была своего рода детищем Джима, возможностью разделить с Нилом места, где он в детстве проводил лето, а впоследствии продвигал свою удивительно успешную книгу. Нил не мог разобраться в расписании поездов и автобусов, а уж что касается езды по «противоположной» стороне дороги, – так это увольте. У него не было иного выбора, кроме как остаться с Джимом и его откровением о любовной связи с Роуз Карлтон, с которой он справился, буквально окутавшись клубящимся облаком сначала гнева, а затем досады. Джим встретил эти излияния так же, как и всегда, – многословием, наполняя заряженную атмосферу бесконечной чередой фактов, домыслов и мнений.
Не в первый уже раз его поразила ирония в названии своей книги «Безмолвный воин». Как часто он убеждал своих учеников в додзе не бояться собственного спокойствия, оставаться на месте и контролировать себя в спарринговом бою, вынуждая соперников действовать первыми? Сто сорок восемь страниц он посвятил изложению этой точки зрения в применении к широкому спектру действий и ситуаций, и, судя по результатам первых продаж, именно она, эта точка зрения, привлекла особое внимание читающей публики. Если же взглянуть на его жизнь за пределами полированного паркета зала додзе, то можно сказать, что он с таким же успехом мог бы писать художественную прозу, фэнтези, в основе которых лежит исполнение самых заветных желаний. Особенно когда дело касалось Нила, он становился едва ли не патологически неспособным оставить все как есть, позволить вывертам и недомолвкам разрешиться самим собой, как, наверное, сделало бы абсолютное большинство. Вместо этого ему пришлось планировать такие экскурсии как эта, прогулку по заповедной тропе.
– Невозможно заставить шрам заживать быстрее, – проговорил Нил, и Джим не был уверен, что верит в это, но Нил-то уж точно верил.
Впереди дорожку пересекала боковая тропка, убегающая вверх и вправо, – едва заметная на ковре упавшей хвои, но Нил свернул на нее.
– Але! – окликнул его Джим.
– Хочу посмотреть, куда она ведет.
Нил знал, что не станет спорить. «Тряпка». Джим последовал за ним, шагнув с главной тропы, и испытал сильнейшее головокружение, будто очутившись на краю отвесной скалы, непроглядной пропасти, пустоты, манящей его, убеждающей сделать вперед еще всего один шаг.
Чьи-то пальцы крепко ухватили его за руку:
– Эй, с тобой все в порядке? – высокий, знакомый голос.
Перед глазами все плыло, Джим сказал:
– Похоже, нет.
Ему вдруг почудилось, что эти слова произнес другой человек: так звучал голос на его и Нила видео, которое они как-то давно снимали в отпуске, голос десятилетней давности. Рука, удерживающая его, принадлежала молодому человеку – Нилу, тому Нилу, каким он был, когда Джим познакомился с ним на вечеринке, посвященной встрече Миллениума, у их общего друга. Волосы его, в ту пору немного вьющиеся, пшеничные с рыжеватым оттенком, доходили до плеч – как бывало всегда, когда он отращивал их; морщинки на лице не так заметны, а кожа – не настолько бледная от долгих часов за компьютером. Ухмылка, которая тогда сразу привлекла внимание Джима, сейчас казалась натянутой, и он произнес:
– Спокойно, – и отпустил руку Джима.
Джим поднял руку и провел пальцами по полудюжине сережек, висевших у него в ухе. Его собственные волосы были собраны в хвост на затылке.
– О, господи, – обронил он.
– Что такое? – спросил Нил.
– Я… Ты не…
– Возможно, грибы были не слишком хорошей идеей.
– Грибы? – переспросил Джим, а сам в это момент думал: «Да, грибы, потому что именно такой херней ты занимаешься в этом возрасте, в двадцать пять лет, потому что тебе еще пять лет до тридцатилетия, когда ты откажешься от всей этой дряни и вдобавок от многого другого – газировки, фастфуда, десертов – в пользу карате Шотокан семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году. Но это все будущее, а в настоящий момент ты демонстрируешь очередное проявление систематического расстройства психики».
– Дружище, – сказал Нил. – Похоже, те штуки оказались слишком уж забористыми. Никогда раньше не видел тебя таким. Жаль, что на меня так не подействовало, – Он помахал рукой перед глазами. – Nada .
– А мы… как мы сюда попали?
– Просто шли и пришли.
– Нет, я про Керколди – Шотландия.
– А!
– Ну, так как мы попали сюда?!
– Ладно, ладно, успокойся, – сказал Нил. – Биржа труда, помнишь? Я здесь уже больше шести недель, тот парень – Душ Мур, верно? – наслаждается жизнью в Нью-Йорке. Ты упал нам на хвост, потому что… ну, потому что ты прикольный. Ну, вспомнил?
Конечно же, все правильно: едва услышав объяснение Нила, Джим понял, что и так это знал. Он проговорил:
– Вспомнил. Извини, просто… да, пожалуй, грибы оказались чересчур забористы.
– Да ну?
– Ага. Я, знаешь, как бы нафантазировал, что мы с тобой здесь, только дело происходит в будущем.
– В будущем? И какие мы там, в будущем?
– Я написал книгу, ставшую очень популярной. Мы с тобой здесь, продвигаем ее. Ты был… вроде как по-прежнему программистом.
– О, так ты, значит, известный писатель, а я всего лишь компьютерный ботан. Классно. Гляжу, тебе полегчало.
– Пожалуй.
– Хорошо, – Нил повернулся и продолжил шагать по боковой тропе. Джим последовал за ним, а Нил произнес: – До того как тебя глюкнуло, ты говорил о волшебнике, старике Майкле Ренфру.
– Правда? Ну да, наверное, говорил. Посмотри впереди справа – увидишь башню Ренфру.
– Где? А, да, вижу. Это какая ее часть?
– Должно быть, та, что недалеко от базы. Вон там… кажется, дверной проем. За деревьями не совсем понятно.
– Так что там насчет Ренфру.
– Я про железного коня рассказывал?
– И о короле Франции, да, рассказывал.
– А есть еще легенда о Ренфру и дьяволе.
– Ого.
– Или о чёрте – точно не помню, о котором из них. Суть в том, что в какой-то момент он вызвал дьявола. Не помню, зачем. Может, ради каких-то знаний, может, испытать свою силу. В старых сказках волшебники такое часто проделывают. В общем, иметь дело с этим типом считалось куда опаснее, чем с обычным злым духом. Если Ренфру назовет хотя бы одну задачу, которая окажется дьяволу не под силу, то дьявол будет служить ему по его хотению целый год и один день. А если нет – дьявол утащит его в ад.
– И?
– И Ренфру привел его на берег реки и приказал сплести веревку из песка.
– Недурно. А что он попросил у дьявола взамен?
– Об этом легенда умалчивает. В ней больше делается акцент на то, как он перехитрил дьявола, чем на то, как Ренфру использует его в своих целях.
– Возможно, именно так он заполучил железного коня.
– Вполне.
– Что-нибудь еще?
– Да в общем-то нет. Предполагалось, что он имел какое-то отношение к этой книге, «Les Mystères du ver», но я не уверен, какое именно.
– Мистерии… чего?
– «Мистерии червя». Это какая-то зловещая книга, Сатанинская Библия, что ли, список заклинаний ведьм и тому подобное.
– «Мистерии червя», говоришь? Тогда неудивительно, что ты интересуешься этим парнем.
– Червем? Скорее, змеем-искусителем.
– По-моему, кое-кто переоценивает свои возможности.
– Да просто констатирую факты.
Нил не ответил, а Джим не нашелся, как продолжить их взаимное подначивание так, чтобы оно не звучало банально и натянуто. «Все хорошо, – сказал он сам себе. – Не всегда надо говорить, иногда можно и помолчать, это нормально». Разве не эта черта в первую очередь привлекла его в Ниле – способность чувствовать себя комфортно, не произнося ни слова? За то время, пока он знал Нила, разве Джим не понял, что порой длительные периоды молчания Нила редко имели какое-либо отношение к людям, что чаще всего он молчал, решая какую-нибудь проблему, связанную с работой? Просто он не чувствовал необходимости наполнять воздух словами, и если молчание заставляло Джима волноваться, то в этом была вина не Нила, не так ли?
Футах в пятнадцати перед Нилом тропинка выравнивалась и встречалась с другой, приходящей справа под острым углом. Когда на пересечении Нил свернул направо и стал подниматься по боковой дорожке, Джим снова окликнул его:
– Эй!
– Шагай, шагай, – ответил Нил. – Она наверняка выведет на основную тропу.
«С этим не поспоришь». Новая казалась более натоптанной, чем та, по которой они только что спустились, словно более четко очерченной. Джим пошел по ней и тут же почувствовал себя так, словно пытался пройти вверх по стене. Тропинка вздымалась над ним на невероятную высь; он пошатнулся, качнулся назад и упал на задницу. Тропа маячила над головой, темная полоска земли вот-вот обрушится на него и…
Над ним склонился силуэт.
– Что случилось? – прозвучал ровный, без эмоций, знакомый голос.
Борясь с желанием вскинуть руки перед лицом, чтобы защититься от обвала земли и камней, Джим проговорил:
– Я не… – и был потрясен, услышав фрагмент речи, произнесенный голосом, принадлежавшим как будто ему самому, но более грубым и утробным. Контур силуэта перед ним вдруг соткался в Нила, но Нила иного – Нила, над лицом которого, возможно, потрудился визажист, которому поручили увеличить его возраст на двадцать-двадцать пять лет. Волосы его были стрижены «под ежик». Поперек лба, под глазами, по обе стороны рта кожу бороздили глубокие морщины. Под расстегнутым воротником рубашки на левой стороне шеи проступала выцветшая линия зеленых чернил – край татуировки, Джим знал ее – помнил. Будь перед ним зеркало, он увидел бы ее близнеца на левой стороне своей шеи. «Затмение» было идеей Джима, символом того, что, какие бы события ни омрачили их дружбу, они в итоге минуют.
(За исключением того, что у него развилась стафилококковая инфекция, по поводу которой татуировщик, их общий знакомый, несколько дней уверял, мол, быть этого не может, он работает в стерильном салоне, пока Джим не оказался в больнице, подключенный к капельнице с антибиотиком на целую неделю).
– Ты в порядке? – спросил Нил, в его словах Джим уловил тревожную нотку.
«Беспокоится о моем сердце, – подумал Джим. – Инфекция негативно повлияла на мое сердце, ослабила его. Что, черт возьми, со мной происходит?»
– Все хорошо, – он поднялся на ноги. – Я в полном порядке. Просто… голова закружилась. – («Это какое-то долговременное последствие болезни? Или у меня что-то не в порядке с головой?») Он показал рукой на тропку. – Пошли.
– Ты уверен?
– Шагай.
– Да не нервничай ты, – сказал Нил. – Спешить-то некуда. – Тем не менее, сам прибавил шагу, чтобы идти первым. – Ты как? – Он обернулся через плечо.
– Отлично.
Спустя минуту ходьбы по плотной каменистой тропе Нил спросил:
– Не хочешь ли продолжить свою историю?
– Историю?
– Историю, главу, называй как хочешь. «Ренфру и Великан».
Слова уже сорвались с губ Джима, а он даже не успел осознать, что произносит их:
– Выдержав демонстрацию силы Ренфру, Великана не слишком впечатлило его предложение заключить союз между ними. Он сказал: «Маленький человечек, ты уже доказал, что мне нет нужды тебя бояться. Почему же я должен связывать свою судьбу с твоей?» И хотя Ренфру был изрядно уставшим, он гордо выпрямился и ответил: «Потому что ты обретешь все, если согласишься, и потеряешь все, если нет». Услышав такой ответ, Великан расхохотался, и хохот его был оглушительным, как грохот лавины, грохот валунов, врезающихся друг в друга. «Человечишко, – пророкотал он, – смелость твоя делает тебе честь. Я съем тебя быстро». Он протянул огромную руку к волшебнику. Однако Ренфру не дрогнул. Он сказал: «Мне известно твое имя – твое настоящее имя». Рука Великана замерла в нескольких дюймах от Ренфру. Его широченные брови грозно сошлись. «Ты лжешь, – сказал он. – Я спрятал его там, где никто и никогда не сможет найти». «Все верно, – ответил Ренфру, – ты спрятал его в пещере под озером, которое охраняют три горы, запертым в медном ларце, который стережет василиск. Я уже побывал там». Великан отнял руку. Он сказал: «Ты прочел об этом в одной из своих книг заклинаний». А Ренфру ему в ответ: «Открыть ларец можно только зубом гидры, которая сидит в желудке василиска. А в шкатулке на белой подушечке покоится голубое яйцо. Прикоснуться к яйцу – все равно что коснуться печи; услышать, как трескается его скорлупа – все равно что услышать поступь своей смерти. Внутри яйца камень, на котором высечено единственное слово». Великан поднес руку к своему огромному рту. Ренфру сказал: «А слово это – «Мисе».
Нил переспросил:
– Ми-иш?
– Думаю, оно произносится как «мисе». В переводе с гэльского это «я».
– «Я»?
– Да. В оригинальной истории не приводится настоящее имя Великана, упоминается лишь о том, что Ренфру узнал его и использовал знание против него. Я поначалу думал сделать его имя чем-то вроде «гора» или «камень», но это показалось слишком уж банальным.
– Отчего же?
– Ну, великаны, видишь ли, ребята крупные, и если бы ты собрался их с чем-то ассоциировать, то в голову сразу приходит гора.
– Пожалуй.
– В общем, я счел логичным, если имя великана станет его жизнью, поэтому – «Я».
– Воля твоя. Лишь бы принесло тебе очередной большой успех.
Джим сказал:
– Карен настроена довольно оптимистично. С появлением «Гарри Поттера» волшебники и магия – доходное дело в детском книгоиздательстве, – а сам в этот момент думал: «Карен Ловатчи, твой агент, представляла тебя и твоего „Безмолвного воина“, а когда сердечный приступ вынудил тебя отказаться от карате, предложила заняться художественной литературой. Ей понравились главы о карате для детей: она сказала, что они демонстрируют глубокое понимание психологии подростков. Именно Карен придумала название серии „Дженни Ниндзя“, и благодаря ей ты получил крупные гонорары за две последние книги. Нил называет ее „Волчица Гленда“, а она его – „Майкрософт“».
– А что там было дальше? – спросил Нил.
– В сюжете? Ренфру превращает Великана в свою башню.
– И все?
– Именно так гласит оригинальная легенда.
– Да, но разве… Что он, не мог сначала как-то использовать Великана?
– Например, завоевать с его помощью Англию? – предположил Джим.
– Вроде того.
– Не знаю. Мне больше по душе идея, что Ренфру живет как бы внутри Великана, бродит вокруг него, слышит эхо его мыслей, отголоски его мечтаний.
– По мне, так звучит жутковато.
– А что не так-то?
– Книга же для детей, верно?
– Янг-эдалт, – ответил Джим. – Для подростков.
Над верхушками сосен справа показалась зубцы башни Ренфру.
– Смотри, – показал рукой Джим. – Два окна, прямо как глаза.
– Да у кого могут быть такие глаза?
– А ты представь себе глаза монстра.
– Так великаны – это просто очень большие люди, нет?
– Не скажи. Вот у древних греков, например есть описания титанов с сотней рук.
– Где ты откапываешь это все?
– Да что где. Древнегреческие материалы везде в свободном доступе. Информацию о Ренфру найти сложнее. В основном пользуюсь сайтом Blackguide.com.
– Это который заблокировал твой компьютер?
– Я же говорил, дело не в нем, а в порнушке, которую ты смотрел.
– Очень смешно.
Нил сбавил шаг. Впереди тропинку пересекала другая, круто спускавшаяся справа. Когда он ступил на нее, Джим окликнул его:
– Эй!
– Я почти уверен, что она приведет нас к началу тропы, – сказал ему Нил.
«Не такой уж он и большой, этот заповедник. Уверен, пойди я напрямую, в конце концов вышел бы на боковую улочку». Какой бы обескураживающей ни казалась перспектива еще более крутого подъема, неизбежная размолвка из-за того, что он не последовал за Нилом, подтолкнула его к новой тропе. Едва Джим ступил на нее, в глазах потемнело и возникло ощущение, будто что-то огромное, нависшее над ним, как волна, только твердая, вот-вот обрушится на него. Он хотел закричать, но язык словно замерз во рту, сердце колотилось, как у скаковой лошади, споткнувшейся на середине дистанции.
Где-то совсем рядом раздался старческий голос:
– Что? Что с тобой?
Голос, выплевывавший слова, дрожал от едва сдерживаемой ярости.
«Что здесь делает отец Нила?» – мелькнула у Джима мысль, он попытался заговорить:
– Мистер Маршалл…
– С чего это ты называешь меня Маршаллом? Я прекрасно знаю, кто я. И пока еще нахожусь в здравом уме.
Вопросы, взвихренные этой вспышкой, улеглись и затихли, едва зрение Джима прояснилось, явив ему физиономию Нила в нескольких дюймах от его лица. Искаженное гневом, его выражение казалось почти пародийным: широко раскрытые глаза сверкают из-под опущенных бровей, верхняя губа, изогнувшись, обнажила зубы, подбородок выдвинут вперед. Но помимо всего прочего, это было лицо мужчины лет семидесяти. Густые волосы и кустистые брови Нила выбелила седина, в то время как его кожа выглядела дряблой, обвисшей складками на черепе. Взгляд казался свирепым, однако расфокусированным, как будто ему никак не удавалось определить причину-источник своей ярости.
«Альцгеймер, – подумал Джим. – До потери памяти, перепадов настроения, это было первым симптомом, словно говорившим нам, что нас ждет».
– Что случилось? – спросил Нил. – Сердце? Снова приступ? – сопровождавшие слова эмоции соскальзывали в панику.
– Да все со мной хорошо, – ответил Джим. – Просто померещилось… – «Как? Как мне назвать то, что со мной происходит? (А кстати, что, черт возьми происходит со мной? Что за припадки?)» – Знаешь, будто сон наяву, яркий такой – на самом деле это, скорее всего, воспоминание об одном из наших прошлых приездов сюда.
– Неужели? До или после того, как ты трахнул Роуз?
– Я не…
– Да-да, ты уже говорил это и продолжаешь твердить одно и то же.
– А ты не поверил мне и продолжаешь не верить, так?
– Я сам не знаю, чему я верю. Я ведь тот, чей мозг разрушается, помнишь?
– Он не разрушается… – начал Джим и умолк.
Выражаясь технически, мозг Нила не разрушался, но можно было и похуже описать то, что происходило с его личностью, с совокупностью воспоминаний и точек зрения, из которых «состоял» Нил. А тот тем временем уже повернулся к нему спиной и пошел по тропинке. Болезнь, возможно, и разрушала его разум, но жизненная сила пока оставалась неизменной. Джим прибавил шагу, стараясь не отставать.
Нил сказал:
– А ты помнишь, чем закончилась история о Ренфру?
– Ты о книге или о предании?
– А они отличаются?
– В моей книге все заканчивается тем, что Ренфру входит в пещеру в Уэмиссе в поисках пути к Кладбищу Древних богов. Томаса, своего ученика, он оставляет за главного до своего возвращения, которому не суждено произойти ни в течение долгой-долгой жизни Томаса, ни в течение жизни всех мужчин и женщин, которые придут ему на смену. Однако, говорится в книге, это не значит, что однажды старый волшебник не выйдет из той пещеры, щурясь на свет, и не пустится в долгий обратный путь к своему дому.
– А на самом деле все было не так.
– Значит, тебя все же интересует легенда. Все заканчивается тем, что к Ренфру в башню приходит группа вооруженных ковенантеров , чтобы арестовать его по обвинению в колдовстве. Прибыв, однако, в башню, они обнаружили, что она пуста и в ней как будто никто не жил десятилетиями, а то и дольше.
– И это тоже не так.
– Я не… Существует предание, своего рода послесловие к легенде: если следовать определенным путем через лес вокруг замка Ренфру – и в случае совпадения определенных условий, расположение звезд и тому подобного; не исключаю даже, что среди условий каким-то образом фигурирует и солнечное затмение, – тогда вам явится Ренфру собственной персоной и предложит научить вас тому, что знал сам – передать свои знания. Ты это надеялся услышать?
– Именно, – ответил Нил.
Джим подождал, не добавит ли что-то еще Нил, и, когда этого не последовало, спросил:
– А почему ты спрашиваешь?
– Спрашиваю – о чем?
– О пути Ренфру.
– И что именно?
– Ты только что просил меня рассказать тебе об этом.
– Просил… – Нил пожал плечами. – Не помню.
Злиться не имело смысла: хотя кратковременная память Нила поддерживалась лекарствами, все же она была далека от совершенства. Джим проговорил:
– Знаешь, о чем я подумал?
– Сколько тебе еще ждать, прежде сможешь отдать меня в дом престарелых?
– Что? Я же говорил тебе, что не собираюсь отдавать тебя в дом престарелых.
– Это ты сейчас так говоришь.
– Это именно то, что я сказал и что продолжаю повторять с тех пор, как тебе поставили диагноз.
В кои-то веки он надеялся, что молчание, которым было встречено его заверение, означало, что тема их дискуссии просочилась сквозь сито ближайших воспоминаний Нила. Молчание, казалось, подразумевало, что так оно и есть, – еще одно мгновение, застрявшее в налете, покрывающим нейроны, и он сказал:
– Надеюсь, у вас с Роуз хватит совести дождаться, пока все мои вещи вывезут, до ее переезда к тебе.
– Нил…
– Было бы даже здорово, если бы ты дождался, пока я не окажусь в могиле, но, думаю, смогу продержаться какое-то время, ведь ты сам, конечно же, не молодеешь. Впрочем, как и она, хотя ей не так много лет как нам с тобой, верно? Вдруг ей захочется соблюсти приличия, а тебе – нет, а, Джим?
– Извини, но когда ты так настроен, разговаривать с тобой я не могу.
Нил удлинил шаг, поднимаясь по тропке в гору. Джим приотстал. Лучше держаться чуть поодаль и надеяться, что к тому времени, когда догонит, гроза эмоций Нила минует, хотя он не вполне сознавал, как сам оценивает шансы на это. Прошли годы, почти целое десятилетие с тех пор, как он и Роуз виделись, – случайная встреча в «Барнс энд Ноубл» на Юнион-сквер, которая не привела ни к чему иному, как к редким письмам по электронной почте. Если он и не рассказывал Нилу о встрече или переписке, то потому, что спустя много времени то самое, как это ни назови, с ней потеряло значение, почти стерлось в его памяти, но в сознании Нила горело пламенем, лишь недавно, но не до конца погашенным, в тлеющие угольки которого еще можно вдохнуть жизнь. Наверное, он придал слишком много значения электронным письмам, в которых Джим поведал Роуз о своем визите на съемочную площадку фильма о Ренфру, а Роуз ему рассказала о своей недавней поездке в Париж со своей девяностодвухлетней матерью, – одним словом, сделал из мухи слона: напридумывал себе их тайный продолжающийся роман. На фоне своего заболевания Нил полагал, что он стал писать Роуз чаще, на самом же деле интенсивность переписки Джима с друзьями и семьей увеличивалась по мере того, как общение с Нилом становилось все более непредсказуемым.
Вот уже почти вершина тропы – он забрался выше, чем предполагал; справа позади открылся вид на лишенную крыши башню Ренфру. К своему облегчению, он увидел Нила, поджидавшего его.
– Вот и ты, – сказал, совсем задыхаясь, Джим.
– Вот и я, – откликнулся Нил. Выражение лица было почти доброжелательным. – Передохнешь минутку?
– Полминутки, – ответил Джим, наклонившись вперед. – Нил…
У ног Нила тропа образовывала острый угол с другой, уходящей вниз и вправо. Нил шагнул на нее, но Джим окликнул его:
– Эй!
– Вижу место, откуда мы начали подъем, – сказал Нил, показывая рукой.
Джим сощурился. Это там белая статуя волшебника? Спускаться отсюда все равно как-то надо, и новая тропинка, перерезанная корнями деревьев, образовывавших своеобразную неровную лестницу, скорее всего, лучший вариант, на который можно рассчитывать. Он шагнул вниз, и будто ухнул в колодец. Было ощущение, словно он летит отвесно вниз, а все вокруг взмывает вверх, и уши закладывает от ревущего воздуха. Ледяной ужас охватил его грудь, голову, одновременно сделав их тошнотворно легкими. Он беспомощно замахал руками. Под ногами была пустота. Он падал.
Что-то врезалась в него спереди. Он услышал «Уф!» и почувствовал, что направление падения изменилось. Теперь он двигался вперед, его руки и ноги сцепились с руками и ногами кого-то другого, переплелись с ними, ударялись и царапались о камни и землю. Он катился кубарем, оказываясь то на своем спутнике, то под ним, и в конце концов тяжело приземлился на спину, пребольно ударившись правой почкой о камень. Над ним распахнулось небо – голубая чаша, которую кто-то заставил вращаться. Джим закрыл глаза, а когда открыл их – увидел склонившегося над ним Нила: на его лбу алел свежий порез, струйка крови сбегала на бровь, но, если не считать этой царапины и грязи, лицо оставалось тем же, что и в начале этой странной прогулки, – человека тридцати девяти лет, не более того.
– Ну ты и тюлень, – сказал он. – Мастер карате, блин.
Джим обхватил его рукой и вздрогнул, когда боль пронзила спину.
– Извини, – проговорил он в плечо Нила. – Ты в порядке?
– В смысле, не считая открытой раны на лбу? Да, я в полнейшем порядке.
Джим отпустил его.
– Извини, пожалуйста, – повторил он, с трудом поднимаясь на ноги. – Я просто… поскользнулся.
– А не судьба была пролететь мимо меня?
– Не хотел, чтобы ты чувствовал себя брошенным.
Нил через силу ухмыльнулся:
– Ну ты и засранец.
– Зато друг хороший.
– В любом случае, дерьма из тебя вылетает достаточно.
– Уверен, пара глотков односолодового виски все исправит.
– Твои первые разумные слова за весь день.
Они пролетели почти половину спуска по тропке: неудивительно, если учесть, сколько чувствовал Джим синяков, созревающих под рубашкой, джинсами, и царапин, видимых на руках и шее Нила. Он полагал, что должен быть благодарен тому, что ни один из них не сломал конечностей и не получил сотрясения мозга. Нил, по меньшей мере, оказался прав насчет того, что эта тропинка приведет их к входу в заповедник: за деревьями тусклым белесым маяком виднелась статуя волшебника. Пока Нил перешагивал с корня на корень, Джим взвешенно рассказывал ему о своих… как бы он их назвал? Галлюцинациях? Видениях? Снах наяву? Или, быть может, лучшим словом было бы «переживания»? Как ни назови, его так и подмывало сказать, что он заново пережил их жизнь – когда они только познакомились, а затем увидел их обоих в разные мгновения еще лет через двадцать или сорок в будущем. «Когда я стану автором серии успешных детских книг, а он будет находиться на умеренной стадии болезни Альцгеймера: да, это будет великолепно».
Понемногу Нил удалялся от него. Самое странное, что теперь, когда они вновь стали самими собой, Джима больше не расстраивало только что случившееся, эти переживания. (Он все еще считал это слово не вполне подходящим, но на данный момент оно сгодилось.) В то время как он прожил каждый из моментов будущего, настоящее казалось таким же реальным, как и все остальное: то, что его вырвали из этого конкретного мгновения его жизни, казалось таким же странным, таким же дезориентирующим, как и любая другая деталь. Вернувшись в тот возраст, в котором попал в заповедник – возраст, в котором ему полагалось быть, – Джим обнаружил, что его и Нила альтернативные «я» внезапно отдалились друг от друга, стали походить на романы, которые он прочел много лет назад, их сюжеты едва различимым, тусклым грузом покоились в глубинах его памяти.
«Так что же это все-таки было?» Достаточно легко проследить причины, источники, по крайней мере, некоторые, в нынешнем состоянии их с Нилом отношений. Зацикленность будущего Нила на Роуз возникла вследствие беспокойства Джима о том, что с течением времени он не сможет отказаться от нее. Дальнейший успех Джима как писателя был простым осуществлением желаний (хотя агент высоко ценила разделы его книги, посвященные детям). Дедушка Нила страдал болезнью Альцгеймера, первые симптомы которой проявлялись у его отца, а потому нетрудно представить, что она в конце концов настигнет и Нила.
Однако реалистичности происходящего Джим объяснить не мог. В молодые годы он употреблял достаточно галлюциногенов – могло ли это стать «отложенным» следствием? Предположение казалось маловероятным, но что тогда более вероятно? Прохождение в этом месте лей-линии , вызывающей краткие искривления времени? «Забавно – в туристических справочниках об этом ни слова».
Справа от него сквозь деревья виднелась нижняя часть башни Ренфру. А впереди Нил уже стоял у статуи. Ноги Джима протестовали, но он ускорил шаг. Остановившись перед статуей, Нил, казалось, разговаривал с ней. «Не нравится мне это. Не знаю, может, кто-то из нас получил сотрясение мозга?»
Джим не видел того, с кем разговаривал Нил, пока не подошел ближе. Статуя заслоняла от Джима человека, стоявшего по другую ее сторону. Рыжеватые волосы, ростом на голову ниже их обоих, незнакомец носил темный костюм поверх белой рубашки с открытым воротом. Джим не особо умел на глаз определять стоимость одежды, но сейчас даже он смог оценить ее качество, отчего пятна на манжетах пиджака и рубашки делались еще заметнее. Человек поднял глаза на Джима, и тот в его зеленом взгляде ощутил почти физическую тяжесть.
– Вы – Джим, – мягким, без акцента голосом проговорил он.
– Верно, – Джим протянул ему руку. – А вы?..
Руки мужчины остались в карманах брюк:
– Ренфру.
– Как… – Джим показал жестом на статую.
– Да, тот самый, – ответил мужчина. – Хотя сходство так себе.
– Секундочку… Что-что? – Джим коротко глянул на Нила, напряженно глядевшего на мужчину. – Прошу прощения. Вы, кажется, сказали…
– Именно так, – мужчина вынул руки из карманов. Язычки голубого пламени лизали необожженную кожу левой руки, а правую обвивала тонкая изумрудная змея.
– Черт! – Джим отскочил назад.
– Не совсем так.
– Да что происходит?!
Нил ответил:
– Мы завершили путь.
– Вы преуспели, – мужчина (Ренфру) кивнул. – Согласно условиям контракта, который старше любого из нас, я здесь для того, чтобы предложить одному из вас свою опеку.
– Одному из нас, – повторил Джим. – А как насчет другого?
– Цена обучения, – ответил Ренфру, – доказательство серьезности намерений.
– Так, все, хватит, – сказал Джим.
– Берите меня, – подал голос Нил.
– Что?
– Весьма интересно, – сказал Ренфру.
– Нил, что ты несешь?
– Альцгеймер: это серьезное доказательство?
– В достаточной степени.
– И вы можете вылечить болезнь?
– Сам я уже очень давно в этом возрасте, – сказал Ренфру. – Вам не доведется увидеть в зеркале старика.
– Шутите, что ли? – сказал Джим. – Вы хоть сами себя слышите?
– А иного способа нет? – спросил Нил.
– Способов много, если знаешь, где и как их искать. Мой – этот.
– Прошу прощения… – начал было Нил, но Джим оборвал его:
– Это безумие какое-то!
– Была ссылка, – сказал Нил, – на сайте blackguide.com. По ней я вышел на аккаунт парня, который прошел этот путь в тысяча девятьсот тридцатых годах вместе со своими братьями. С каждым новым поворотом тропы все трое оказывались в разных точках своей жизни: моложе, затем старше, потом намного старше. Когда же они вернулись к началу тропы, их ждал Ренфру.
– Значит, все это происходило на самом деле? – спросил Джим.
– Именно, – сказал Ренфру.
– Я думал, если нам удастся проследовать по пути, то я смогу посмотреть, как все обернется, – будем ли мы счастливы, как все будет в будущем. И я никак не ожидал… О, боже. Ты хоть представляешь себе, на что это похоже… нет, не представляешь, куда тебе? Все… Ты знаешь, что что-то не так, в корне неправильно – ты ощущаешь это каждой своей клеточкой… и остаешься уверен, что знаешь, в чем дело, но не можешь вспомнить это. А затем вдруг удается вспомнить, и ты понимаешь, что проблема не с тем, что вокруг, снаружи, а с тем, что внутри, и понимаешь, что снова забудешь, дело лишь во времени, когда весь процесс начнется снова… – На его глаза навернулись слезы.
– Нил, все хорошо, – сказал Джим. – Я буду рядом с тобой.
– Нет, – покачал головой Нил. – Ну как ты не понимаешь? Я не могу… Я не пойду на это. Теперь, когда я знаю, когда ты знаешь, как ты можешь просить меня принять болезнь?
– Значит, вместо этого ты собираешься… Как заканчивается та история о парне и двух братьях?
– Младший принял предложение Ренфру. Он и Ренфру исчезли, и, когда старший вернулся домой, там все было так, будто его брата вообще не существовало на свете. Лишь у него одного остались обрывки воспоминаний о нем.
– Разве их было не трое? Что случилось с третьим?
– Он тоже исчез. Его тоже никто не помнил.
Джим почувствовал, как во рту пересохло.
– Цена обучения.
– Раз уж зашла об этом речь, – сказал Ренфру, – пора переходить к делу.
– Ты не сделаешь этого, – сказал Нилу Джим.
– А у меня есть выбор?
– Есть. Ты можешь остаться.
– Вы уверены, что не хотите принять мое предложение? – спросил Ренфру.
– Я? – удивился Джим. – Я думал, Нил…
– …да, прибыл сюда первым, но это скорее рекомендация, чем правило. Мне весьма любопытно узнать, как сложатся ваши убеждения, когда ситуация изменится на противоположную.
Губы Нила дрогнули, но он не издал ни звука.
– Итак? – спросил Ренфру.
Страх, казалось, был вне его – едкий и насыщенный, он давил на Джима со всех сторон одновременно, тем не менее, Джим нашел в себе силы сказать:
– Пошел к черту!
Хмурый взгляд, омрачивший лицо Ренфру, доставил ему маленькую радость. Джим посмотрел на Нила – тот уткнул взгляд себе под ноги.
Ренфру сделал взмах левой рукой вверх, опустил ее вниз, язычки голубого пламени летели за кончиками пальцев, прочертив в воздухе контур, напоминающий прямоугольник двери. Он кивнул Нилу, и тот молча прошел в нее. Сильнее всего Джима ошеломило отсутствие прощального слова.
– Что ж, – Ренфру протянул правую руку Джиму. Змейка, обвившая ее, подняла клиновидную головку и как бы нехотя оглядела его. Пространство за волшебником потемнело, заполненное огромной фигурой. Джим подумал: «А как это башня могла…» и понял, что к нему приближалась не башня, точнее уже не она. Она наклонилась ему навстречу, раскрыла невообразимую пасть, чтобы поглотить его, проглотить целиком, не только плоть и кости перемолоть громадными, как валуны, зубами, но и его прошлое, его настоящее, его будущее, его след в этом мире. Ему хотелось, чтобы страх оставил его, но он полагал, что уж лучше страх, чем зазубренное лезвие предательства от лучшего друга, прячущееся под покровом страха. По крайней мере, он смог держать глаза открытыми, по крайней мере, он не отворачивался от пустоты и безмолвия, обрушившихся на него.

Бор Урус

Люблю я бурю. Люблю ее преддверие: метеорологи, воодушевленные осознанием внезапной своей значимости, вещают о красных и оранжевых потоках на крупномасштабных картах; супермаркеты, переполненные покупателями, чьи нахмуренные брови и поджатые губы обеспечивают в их тележках супам в жестянках и бутилированной воде выдвижение в более ответственную категорию «провизия»; соседи старательно подготавливают свои дома и дворы к встрече штормовых ветров, закатывая мусорные баки в гаражи и как можно лучше закрепляя ставни. Люблю я разгул бури. Дом скрипит, когда ветер со стоном ударяется о него; дождь стучит в окна, превращая двор в сплошное импрессионистическое размытие; молния прожигает воздух до белизны, гром сотрясает стены. И последствия мне по душе: осторожно шагнyть на крыльцо, окинуть взглядом деревья – ветви еще не распрямились, с них стекает влага; обойти вокруг дома – подобрать то, что слетело; а потом – отправиться в город полюбопытствовать, поглазеть на более масштабные разрушения, что принесло ненастье.
Все это мои эмоции, сопровождающие каждый этап бури. Я смакую их. С одной стороны – предвкушение, полуприятный страх перед тем, что  на нас надвигается, что заставляет воздух вибрировать и гудеть – так, как это происходит перед любым значимым событием; с другой же стороны – облегчение с ощутимым привкусом страха перед любым ущербом, который еще предстоит обнаружить, с какой бы катастрофой ни пришлось столкнуться, но скорее всего это – чувство опустошенности и очищения: как будто на мгновение ты становишься таким же чистым, как воздух, который только что промыла буря. Однако между страхом и облегчением пребывает ощущение самое утонченное: ужас от полного бессилия перед тем, что на нас навалилось, паника при виде бешено раскачивающихся деревьев, подпрыгивающих, словно скакалки, линий электропередач, тревожного звона бокалов в шкафу от каждого раската грома, – чувство, близкое к экстатическому упоению. Когда буря достигает своего апогея и мир снаружи, кажется, вот-вот разорвется на части, на короткое время появляется некая радикальная открытость – как будто с каждой ослепительной вспышкой молнии, выбеливающей вид из окна, что-то еще, некая более значимая и неотъемлемая реальность, приближается к раскрытию и нашему осознанию. В какой-то момент я начал подозревать, что моя образная реакция на ярость жестокой бури, возможно, указывает мне на истинное положение вещей. Я был подростком лет пятнадцати-шестнадцати – в том возрасте максимального самолюбования, когда кажется абсолютно разумным считать, что ты наделен особой проницательностью, способностью постичь тайные знания. Однако в отличие от многих других убеждений, занимавших в то время мой мозг и неизменно исчезавших по мере того, как мои подростковые годы перетекали в двадцатые, это укоренялось все прочнее. Его подпитывали обрывки информации из газетных и журнальных статей, наспех прочитанных в приемных и залах ожидания, а также фрагменты документальных фильмов, на которые случайно натыкался, листая поздними вечерами телеканалы. Детали складывались отчасти бессвязно, но суть теории, которую я «насобирал», заключалась в том, что раз уж существуют другие измерения, то они есть параллельные вселенные, альтернативные уровни бытия – назовите их как вам угодно, – и в таком случае не способен ли мощный всплеск серьезного шторма расстроить и дестабилизировать реальность в такой степени, чтобы можно было хоть одним глазком заглянуть в это «другое место», а то и войти в него? Буквально каждый, кто обладал хоть каплей научных знаний, не говоря уже о реальном опыте, на ком я опробовал эту линию рассуждений, отнесся к ней с этакой веселой терпимостью – примерно так же, как они, вероятно, отнеслись бы к моему заявлению о твердой вере в посещение инопланетян. Однако отсутствие поддержки нисколько не изменило моих убеждений. На самом деле именно в двадцатилетнем возрасте я впервые рискнул выйти наружу в самый разгул бури, чтобы увидеть то, что мог увидеть.
Разумеется, ничего особенного не произошло – ничего я не почувствовал и списал это на то, что все время сидел в машине и слушал, как по ее крыше барабанил дождь. Это не помешало мне решиться повторить эксперимент с последующими штормами. Прошло немного времени, и я завожу машину, включаю фары, дворники и стартую с подъездной дорожки в поисках откровения.
В последующие шестнадцать лет оно ускользало от меня. Ближе всего к нему я подобрался во время грозы, когда возвращался из поездки в горы Катскиллс с моей тогдашней невестой. Весь день тяжелые тучи висели над горами, затемняя небо, а затем двинулись на восток. Однако, когда воздух как будто сгустился, и влажность стала давить на нас невидимой сырой рукой, и стало понятно – буря не заставит себя ждать, мы решили, что будет лучше, если поторопимся вернуться в нашу квартиру. Едва мы оказались по другую сторону Вудстока, как на лобовое стекло упала горсть крупных капель, а затем мир снаружи оказался просто сметен стеной воды. Опасаясь аквапланирования, я не стал тормозить и переключился на пониженную передачу, заодно включив «аварийку». Двигатель взвыл, машина сбавила ход и затем едва ползла, но дворники даже на ускоренном режиме не помогали, просто гоняя туда-сюда воду, заливающую лобовое стекло. Сверкнула молния, превратив дождевую завесу в белый неон, и гром, последовавший на «раз-Миссисипи, два-Миссисипи», сотряс машину. Я уже рулил к обочине, когда ударила вторая молния, а гром откликнулся уже на «раз-Миссисипи». Прин твердила безостановочно, слова ее звучали как литания: «Съезжай на обочину – съезжай на обочину – съезжай на обочину…»
– Да я пытаюсь, – сказал я, и в это мгновение молния и гром разорвали воздух одновременно. Я невольно вздрогнул, но, странное дело, в тот момент меня беспокоило не столько то, что нас поразит током, сколько то, что кто-то врежется в нас сзади. Я понимал, что дорога не такая широкая и обочина совсем рядом, но, казалось, минули часы, пока машину удалось направить вправо, молния полыхнула, как вспышка не в меру усердного фотографа, последовала череда громовых раскатов – они накладывались, как бы врезаясь друг в друга и образуя лавину звуков, оглушительно ревевшую над нами. Когда я убедился, что мы все же выехали на обочину, я выжал сцепление, переключился на нейтралку и открыл свою дверь. Я не отстегнул ремень и оттого не смог сильно высунуться из машины, поэтому Прин не понадобилось тянуться далеко, чтобы схватить меня за руку и втащить обратно в салон.
– Ты спятил? – взвизгнула она. – Закрой дверь!
Я послушался.
– О чем ты только думал? – продолжила она с расширенными от ужаса глазами. – Там же настоящий ураган, черт побери!
– Да просто проверил, на обочине мы или нет, – сказал я, что было правдой: я высматривал белую полосу по краю дорожного полотна. Но стоило мне распахнуть дверь, как беспредельность бури обрушилась на меня, неожиданно пробудив чувство такого подъема, что рука, за которую Прин ухватила меня, потянулась к замку ремня безопасности. Однако при виде ужаса на ее лице мое ликование сменилось смущением. Я взял ее руки в свои и проговорил:
– Все, все в порядке.
– Придурок, – она выдернула свои руки.
– Да, зато твой придурок.
Мой ответ вызвал улыбку на ее лице, которая исчезла, когда молния прошила деревья справа, а гром ударил так, что оглушил нас. Прин вжалась в сиденье, будто оно могло ее спрятать, а рука ее нащупала и вцепилась в мою. Струи дождя потоками заливали окна, я выключил дворники.
– Скоро кончится, – сказал я излишне громко из-за звона в ушах. – Эти летние грозы довольно быстро выдыхаются.
Прин не ответила. Я смотрел в лобовое стекло, пытаясь различить дорогу сквозь воду. Ливень на мгновение ослабел, и мир буквально вплыл в лобовое стекло. Ярдах в пятидесяти впереди дорога плавно уходила вверх под небольшим уклоном, скорее напоминавшим небольшую выпуклость, чем склон холма. По другую сторону этой выпуклости что-то пересекало дорогу слева направо. Животное размером, пожалуй, со слона. Я даже на мгновение подумал, что это слон, воображение нарисовало несчастный случай с участием колонны цирковых животных. Но этот силуэт казался каким-то неправильным: спина была длиннее, прогиб ее к бедрам менее выражен, голова короче и тупее, увенчана парой тяжелых рогов – их размах превышал длину моего автомобиля. В такт шагам голова животного раскачивалась из стороны в сторону с кажущейся рассеянной неторопливостью, как будто оно вышло на прогулку в легком тумане, а не в бушующей грозе. Моя рука снова легла на ручку двери, и тут дождь вновь прибавил, скрыв гигантский профиль за водяной завесой. Я открыл рот сказать… не знаю, что. Я ждал, когда дождь снова утихнет, чтобы еще раз взглянуть на увиденное. Но ливень не унимался, и я повернулся к Прин и спросил:
– Ты видела?
– Что? – спросила она. Брови ее, не дрогнув, лежали ровно, линия рта была прямой, щеки бледными. Злится, понял я: она видела то же, что и я, и увиденное привело ее в ярость.
– Я…
– Ты в состоянии выехать отсюда?
Я хотел спросить, всерьез ли она спрашивает, напомнить ей, что это машина, а не подводная лодка, но лишь проронил:
– Ага…
С бешено мотающимися дворниками, включенным на полную мощность обдуве лобового стекла и мигающей аварийкой я включил передачу и повернул руль, чтобы выехать на дорогу. Я был почти уверен, что врежусь в «то самое», что переходило ее. Однако пять минут благополучно миновали, и пальцы, вцепившиеся в руль, ослабили хватку, и как только часы на приборной панели отсчитали еще пять минут, я понял, что даже если бы мы ползком продвигались вперед, то место, где проходило огромное животное, осталось позади. Я почувствовал не столько облегчение, сколько наполненность  до краев: как будто то, что я увидел, расположилось внутри меня, прижимаясь к стенкам моей груди, не позволяя даже перевести дух. Это ощущение сохранялось всю дорогу до нашей квартиры в Уитвике, где Прин отвела меня прямо в спальню, стянула с себя и меня шорты и повалила на кровать. Мы занялись быстрой и энергичной любовью, а закончив, повторили, а потом еще раз.
Когда же наконец мы, измученные и опустошенные, оторвались друг от друга, то встали с кровати, поплелись на кухню и через ее дверь вышли на символическую заднюю террасу квартиры. Спустилась ночь и принесла с собой новый виток гроз. Обнаженные, мы стояли в темноте, позволяя дождевым струям хлестать нас. Давление в моей груди ослабло, хотя и не исчезло совсем. Как если бы то, что поселилось внутри меня, свернулось калачиком и уснуло.
Если я скажу, что наши дети, близнецы, появившиеся на свет в результате того полудня, занимали мое внимание в течение последующей дюжины лет, в этих словах сыщется достаточно правды, чтобы они не казались приблизительными. По сути, между нашими занятиями любовью и появлением голубого «плюсика» в окошке портативного тестера на беременность прошли целых четыре недели, и за это время еще три мощных грозы пронеслись над нашими краями. Я мог бы отважиться сунуться в любую из них, мог бы попытаться вернуться на то место за Вудстоком, где моя многолетняя интуиция, казалось, воплотилась в реальность. Как только подтвердилась беременность Прин, состоялся наш поспешный брак, и до рождения близнецов было несколько случаев, когда я мог бы возобновить свое исследование, как и в течение последующих лет. Максимум, что мне удалось, – это беглый поиск в сети, который показал, что место, где мы с Прин увидели то, что увидели, находилось недалеко от Датчманс-Крик, имевшего смутно зловещую репутацию, но почему – выяснить мне не удалось. Несколько раз я обсуждал с Прин тему того дня, но на мой вопрос о том, что же мы все-таки видели тогда, она отвечала своим вопросом:
– Что? А по-твоему, что мы видели?
Строго говоря, это не назовешь отрицанием нашего опыта, но будто шоры закрывали ей глаза, скрывая то, что могло происходить за ними. И я умолк, что, по-видимому, обернулось желаемым эффектом, поскольку разговор Прин продолжать не стала. Это было так, словно ту часть меня, которая глубоко реагировала на бури, «заело», как старую пластинку, – воспоминание о той огромной туше сделалось глубокой царапиной на виниле, о которую заикались мои эмоции. Я на диване в гостиной, Нина лежала у меня на правой руке, Эдди – на левой, и дождь хлестал в панорамное окно, и странный, загадочно неправдоподобный звон водяных струй поглощал мое внимание, переполняя его и делая чересчур насыщенным для дальнейшей реакции на штормовой переполох снаружи. Я полулежу на кровати Эдди, привалившись затылком и плечами к ее изголовью, лицо сына покоится на моей груди, его ручки обнимают меня со всей силой пятилетнего ребенка, а воздух рассекают белые вспышки и треск, я глажу сына по головке, глажу его спинку сквозь пижаму с Человеком-пауком, приговаривая, что это просто погода такая, и мой голос спокоен, взлеты и падения интонаций – ровные, медленные круги, которые моя рука чертит на хлопчатобумажной рубашонке, будто сглаживает мои собственные эмоции, вполне способные сгуститься, сжаться в комок, разгуляться, вырваться наружу… А вот я на диване в гостиной рядом с Ниной, телекомпания CBS из Олбани прервала наш любимый сериал, чтобы поведать о сильной непогоде, разбушевавшейся в регионе, и, покинув свое место, чтобы на карте региона показать Нине, где находится округ Ольстер, я объясняю, почему пока не думаю, что нам стоит беспокоиться о том, что торнадо угрожает нам; хотя несколько лет назад торнадо снес стену школы к югу от нас, в Ньюбурге. В итоге мы бросаем телевизор и начинаем искать в Интернете отчеты о той давнишней катастрофе, направив все силы, вызванные воем ветра, на исследования. Радостное возбуждение, восторг, который я прежде испытывал, никуда, оказывается, не делся – он ждал совсем неподалеку. Он просто… временно бездействовал, дремал…
А разбудили его мои дети, в частности, их решение отправиться в лес за нашим домом незадолго до грозы; я видел, как в небе сгущаются свинцовые тучи, я прочитал прогноз погоды, согласно которому весь регион находится под угрозой сильной грозы, до моего слуха уже доносились отдаленные громовые раскаты, похожие на грохот мощных грузовиков на дороге. Тем не менее, когда Эдди заявил, что они с Ниной собираются выйти из дома опробовать две его новенькие рации, я не стал возражать.
– Только далеко не уходите, – крикнул я им вслед. – Дождь собирается.
Но в ответ мне лишь хлопнула сетчатая дверь на крыльцо.
Гром заявил о себе первым: серия сердитых ворчаний перекатилась из-за гребня невысокого холма, что за нашим домом. В течение показавшихся долгими мгновений воздух наполняли эти звуки, а затем пошел дождь, и сверкнула молния, как запоздалая мысль. Я сидел на диване в гостиной, опустив книгу, которую до этого читал, и прислушивался к стуку детских кроссовок на ступеньках крыльца, к неизбежному хихиканью близнецов по поводу того, что прибежали домой под ливнем. Снова полыхнула молния, рычание грома перешло в рев. Я оставил книгу на диване и поспешил к задней двери. По крыльцу барабанил дождь. Я приоткрыл сетчатую дверь, и ветер толкнул ее и широко распахнул. Высунувшись под струи дождя, я сложил ладони рупором и позвал Нину и Эдди. Ответа не последовало. Я представил себе, как они вдвоем, присев под дерево, ухмыляются, как маньяки, слушая мои крики, и эта картина настолько раздражала меня, что я решил бросить их на произвол судьбы – но это желание исчезло мгновение спустя, когда вершину холма позади дома пронзила молния. Бахнул гром, сотрясая дом, дождь усилился. Прежде чем до конца осознал, что делаю, я сбежал по ступеням с крыльца и припустил через двор в сторону леса, холодные брызги летели из-под босых ног. К тому времени, когда я достиг опушки леса, я вымок до нитки. Выкрикивая имена детей, я бросился в гущу деревьев. Молнии выбеливали воздух, гром сотрясал стволы. Каждое предупреждение о том, что нужно делать во время грозы, особенно – держаться подальше от деревьев, проносилось у меня в голове.
– Нина! – рвал глотку я. – Эдди!
Я провел предплечьем по лицу, пытаясь смахнуть с глаз воду. Ужас змеей скрутился у меня в животе, а выше, в груди, – ощущение полной подавленности грозило вырваться наружу одним протяжным криком.
Как бы странно ни звучало, но только после того, как Нина и Эдди схватили меня за руки и повели к дому, я понял, что в дерево, под которым я стоял, ударила молния. Оказывается, когда разразилась гроза, близнецы нашли убежище в гараже, где и оставались, пока не услышали, как я зову их. И появились они как раз вовремя, чтобы увидеть, как я мчусь через лес. После недолгих раздумий они отправились за мной. Углубившись футов на пятьдесят в лес, они остановились, не в силах понять, в каком направлении я пошел. Нина была за то, чтобы разделиться и разойтись вправо и влево, Эдди же предпочитал оставаться вместе и идти вперед. Из их рассуждений следовало, что краешком глаза они заметили, как молния вонзилась в деревья где-то впереди. Раздавшийся следом раскат грома заставил их невольно согнуться пополам, прижав руки к голове. Оглушенные, они, побрели к тому месту, где молния расщепила пополам дерево средней величины. От зазубренных остатков ствола веером разлетелись щепки, некоторые из которых дымились, а некоторые горели. Посреди обломков близнецы нашли меня, стоявшего с выпученными глазами. Позже Эдди рассказывал, что боялся прикоснуться ко мне из страха, что я могу быть наэлектризован. Его сестру это не беспокоило, и она подошла ко мне, взяла за правую руку и развернула в сторону дома.
Худшие последствия моего опыта – почти полная потеря цветовосприятия, потеря слуха – прошли быстрее, чем я мог предположить. К тому времени, когда Прин вернулась из магазина и повезла меня в больницу, зрение по большей части прояснилось, хотя цвета еще оставались размытыми и в ушах стоял высокочастотный звон, а голоса членов моей семьи воспринимались как помехи на фоне этого звона. Врач скорой помощи поставил осторожный диагноз, что я практически не пострадал, его подтвердила мой постоянный врач, когда я сходил к ней на следующий день и который позже, через две недели, изменила к лучшему – на «легкую потерю слуха». Сам я не замечал ухудшения слуха, так же как и зрения, в частности, цветовосприятия, которое, оставалось чуть менее ярким, чем прежде, как будто я рассматривал цвета через пленку. Мои постоянные жалобы привели к посещению оптометриста, который не обнаружил явных проблем и направил меня к офтальмологу, специалисту по сетчатке, который долго светил болезненно ярким светом в мои расширенные зрачки только затем, чтобы прийти к такому же выводу. Он предложил направить меня к узкому специалисту, которого знал в Олбани, однако я отказался. К тому времени я начал понимать, что со мной произошло.
За два дня до визита к офтальмологу мне приснилось, что я снова ищу в лесу детей в разгар грозы. Как бы случайно я набрел на небольшую полянку, где меня обнаружили близнецы. Ее обрамляли вечнозеленые деревья, изредка перемежавшиеся березами. Я выкрикнул имена детей, и в этот момент острие молнии коснулось одного из деревьев на другой стороне поляны. На мгновение молния будто зависла на одном месте – пылающий шов в воздухе, сверкающий осколок стекла, сквозь который я мельком заметил некую форму. Это было дерево – но такого я никогда в жизни не видел. Зеленые, как изумруд, листья цветом, как тропические змеи, что можно увидеть в документальных фильмах о природе, собрались в шар на стройном стволе, кора которого блестела, как полированная бронза. В то же самое время оно напоминало и рисунок, выполненный неумелой детской рукой, и «первородное» дерево, платоновский идеал , от которого произошли все остальные деревья. Когда молния вонзилась в вечнозеленое дерево, окно, прожженное ею в воздухе, закрылось, чувство утраты и горя, столь же глубокое, как то, что я почувствовал после смерти отца, перехватило дыхание, как от сильного удара в грудь. Хватая ртом воздух, я с трудом вырвался из сна к реальности и к Прин, мирно спящей на кровати рядом.
Всю следующую неделю образ этого дерева пылал в моем сознании с такой силой, что, если поместить образец моих нейронов под микроскоп, можно было бы увидеть, как он освещает центр каждого ядра. Всякий раз закрывая глаза, я видел ту сочную зеленую листву и морщинистую кору ствола. Не знаю, было ли приснившееся мне реальным воспоминанием, последствием связанной с ним травмы, или же символом, с помощью которого мое воображение представляет другой, не поддающийся описанию опыт, – не так это важно, потому что, когда видение того дерева вспыхнуло в моем мозгу, оно осветило эмоцию, сопровождавшую удар молнии, – ужас, сменившийся ликованием. Это было то самое чувство, что пробудилось во мне десяток лет назад, а то и больше, – когда дворники метрономом метались по лобовому стеклу, а дорогу впереди поливал дождь, – чувство пребывания рядом с важнейшей открытостью в нечто, своеобразного Большого Каньона, из необъятного пространства которого может появиться все что угодно: огромный зверь, неспешно пересекающий шоссе, дерево, мелькнувшее во вспышке молнии. Тот исполин, которого мы с Прин видели много лет назад, словно поселился во мне, запутавшись в этом чувстве и тем самым подавляя его, поэтому видение дерева разбудило зверя – он встрепенулся, ноздри его раздулись, хвост задергался. Увлекая за собой мои эмоции, зверь принялся расхаживать внутри моей груди, опуская тупоносую морду, чтобы проверить там – толщину стены, здесь – висячий замок на воротах.
Далеко не сразу, а в течение недель, месяцев, последующих нескольких лет мои поступки, мое поведение менялись, становились более импульсивными, непредсказуемыми. Поведение наших близнецов, переступивших порог подросткового возраста, служило для меня одновременно и поводом, и оправданием принятия более авторитарного стиля воспитания. В браке я стал более открыто заявлять о своем недовольстве долгими часами, которые Прин проводит на своей работе. А когда налетала гроза, у меня появлялось гораздо больше шансов схватить ключи от грузовичка и объявить тому, кто в этот момент слышал, что «я поехал». Если кто-то из детей или, что более вероятно, жена спрашивали, куда и зачем, – наготове всегда было оправдание, мол, нужно купить молока, хотя несколько раз я объявлял, что хочется просто прокатиться, и поскольку вопросов не следовало, это стало моим стандартным ответом.
Ни в чем из того, что делал, я не заходил слишком далеко, не произносил слов, которые невозможно забыть, не совершал поступков, которые невозможно простить. Но с течением времени во всех аспектах моей жизни я разными путями все ближе подходил к границе, пересечение которой могло привести к катастрофе. На работе мои ответы на предложения регионального управляющего по улучшению работы магазина граничили с откровенным издевательством, а нескольким недовольным покупательницам я нахамил так, что довел одну из них до слез. Дома я научился не критиковать близнецов, а молча сносить то немногое, в чем они возражали мне, относиться к их по-юношески неловким жестам общения со сдержанной снисходительностью. В отношениях с Прин я перестал жаловаться ей; взамен, благодаря чуду социальных сетей, я нашел женщину, с которой имел отношения до Прин, и начал переписываться с ней по электронной почте, а затем – звонить ей поздними ночами, когда дома все спали. Всякий раз, когда двор озаряла молния, а гром сотрясал дом, я тянулся к ключам. Иногда я останавливал грузовик и выходил в грозу, позволяя дождю прошивать меня, молниям чертить зигзаги надо мной, грому сотрясать меня. Никакие исполинские животные не появлялись рядом, никакие молнии не открывали «окон» в «иные» места, но мне было мало дела. Страх настолько девственно чистый, что был скорее радостью, заставлял мою кровь петь в ушах, заставлял мою кожу электризоваться, заставлял животное, заключенное в моей груди, встряхивать головой и бить копытами.
Когда Прин осознала перемену во мне – то есть когда она села за компьютер и увидела на экране одно из писем от моей бывшей, – она объяснила ее с помощью клише поколения наших родителей: кризисом среднего возраста. Это произошло во время нашего первого разговора, состоявшегося неделю спустя после того, как я сошел вниз и увидел ее чемодан у входной двери и следом получил от нее обжигающую пощечину. Если бы близнецы к этому времени не уехали за границу в Париж, то несомненно они, тоже собранные, дожидались бы уже в машине. Щека горела, и единственное, что я мог сделать, это спросить Прин, что не так, что стряслось. Конечно, как только мой взгляд упал на тот черный чемодан с выдвигающейся ручкой, в голове промелькнуло объяснение: «Она узнала». Уже выходя за дверь, Прин спросила:
– Почему бы тебе не спросить об этом Джойс? – чем подтвердила мою догадку.
Я проверил компьютер: моя электронная почта запущена, на экране красовалось последнее полукокетливое сообщение от моей бывшей. Оно было переправленным, как и все остальные от Джойс, но я все равно удалил сообщения, а затем вышел из своей почты, что, как был уверен, сделал накануне вечером, но, как выяснилось, ошибся.
А может, я просто пытался форсировать момент наступления кризиса. Не уверен. В последние несколько лет я в значительной степени отказался от тонкостей самоанализа в пользу простоты действий. И все же в моих поступках было что-то почти парадоксально личное: я редко рассматривал их по отношению к кому-либо, кроме самого себя. По большей части я наслаждался избытком эмоций, которые их породили и которым они, в свою очередь, способствовали. Теперь, когда я остался в одиночестве, мои мысли устремились вдаль, к Прин, к нашему браку, неожиданно давшему сильный крен, его корпус разорван айсбергом, на который он налетел, – полузатопленная опасность, к которой я его вел. Вернувшись с работы, на которой, подавленный и рассеянный, провел долгий день, я бродил по опустевшему дому, анализируя свое поведение в последние несколько месяцев – лет, пристально всматриваясь в каждый угол взглядом следователя, пытающегося восстановить точную последовательность событий, приведших к тому, что зазубренный лед айсберга пробил стальные пластины и океанская холодная вода хлынула в пробоину. В пространном отчете я мог бы привести множество значительных и не слишком случаев, когда мы с Прин бывали не в ладах друг с другом, но мне не удавалось собрать и встроить эти моменты в цепь связного и достоверного изложения того, что объяснило бы не только мое продолжающееся тайное общение с бывшей, но и мое самоустранение от общения с детьми, мою агрессивность на работе. Внутри меня был только звериный вой огромного животного и вихревой поток эмоций.
Однако впервые с тех пор как я бросился в лес за близнецами, этот ужасный трепет подвергся сомнению, оказался оспорен – страхом более прозаичным по своему происхождению, но не менее мощным по своим воздействию и последствиям. Прин, Нина и Эдди, даже моя работа – все это стало казаться случайным в моей жизни, почти не связанным с ее реальным содержанием, со сказочным деревом, горящим в моей памяти. Как будто перед глазами опустилась линза, и я увидел жену, детей, работу, образно говоря, не как убранства и украшения, а как балки и ригели, придающие дням моей жизни ту форму и порядок, которые они имели. Быть обитателем такого сооружения казалось поразительным, в отличие от одномоментно виденного дерева и силуэта гигантской твари – типичных для мира, тяготеющего к бесформенности и хаосу. Своими действиями я постепенно подрывал основание этой конструкции до такой степени, что она опасно раскачивалась. Насколько моя жизнь подошла к катастрофе, я не мог оценить с большой точностью, но, безусловно, достаточно близко, чтобы меня охватила сокрушительная печаль от перспективы краха. Я боялся не величественной неизвестности, а будничной, домашней, мне знакомой, и это чувство пронзало меня, как булавка насекомое.
Меня настолько поглотило ожидание того, что казалось неминуемым и неизбежным концом моей жизни, какой я ее знал, что едва не проворонил приближение урагана «Эйлин». До того, как Прин обнаружила мою переписку с бывшей, я следил за сообщениями о шторме, охватившем северо-западную часть Карибского моря и имевшем тенденцию к выходу на сушу где-то между средней Флоридой и северной Джорджией, после чего с большой вероятностью двинется вдоль побережья, хотя с конкретикой придется подождать, пока ураган не подойдет ближе. В комнате отдыха я слышал разговоры кассиров магазина об урагане, направлял покупателей к секциям с бутилированной водой, баллонами с пропаном, портативными генераторами, согласился с предложением помощника менеджера попытаться раздобыть со склада еще несколько генераторов, но ничему из всего этого не придавал значения, как это было бы несколько дней назад. Меня всерьез волновало то, что с момента отъезда Прин прошло четыре дня, а она до сих пор не ответила ни на одно из отправленных мной писем – по одному в день. Я не знал, направится ли она к своим родителям – благо жили недалеко, но потребовали бы объяснений, – или к кому-то из своих подруг, или же в мотель. От близнецов тоже не было никаких вестей, что, возможно, объяснялось, с одной стороны, позднеподростковой забывчивостью, но скорее всего, опасался я, тем, что Прин уже рассказала им все.
Только после моего долгого разговора с Прин через неделю после ее ухода, когда она поинтересовалась, подготовился ли я к встрече «Эйлин», до меня вдруг дошло, что приближающийся ураган может стать поводом для беспокойства. Поиск в Интернете позволил найти статьи об обязательной эвакуации местных жителей низменных районов Нью-Йорка, о приведении в готовность дополнительных работников коммунальных служб, о введении чрезвычайного положения, которое объявлялось в этом регионе. Еще один клик мышки – и на экране появился спутниковый снимок самого урагана, представляющего собой огромную запятую из плотных серых облаков, границы которой простирались от Вирджинии до Массачусетса. Изображенная в пикселях с цветовой кодировкой Национальной метеорологической службы, «Эйлин» представляла собой стену густо-зеленого цвета, окруженную желтыми и оранжевыми полосами, которые изгибались дугой перед четко очерченной круглой пустотой глаза урагана. Разжалованный со второй категории до первой, ураган по-прежнему представлял серьезную угрозу для города. Регион уже накрыла первая волна ливней, усиливался ветер, телеканалы уже направили репортеров, вытянувших короткую соломинку, в места, которые сочли достаточно «фотогеничными», большинство из которых, судя по всему, располагались на пляжах либо вблизи них. Сейчас же за окном погода стояла тихая. Я было подумал, не заскочить ли мне в «Уолмарт» запастись кое-чем, но отказался от этой идеи, решив, что СМИ просто нагнетают истерию. Скорее всего, ураган либо прокатится по пригородам Нью-Йорка, либо вообще пройдет стороной, оставив мне на память портативную пропановую плиту, которую я мог бы купить за полцены, воспользовавшись скидкой для сотрудников на работе. В общем, мысли мои занимал разговор с Прин, в итоге которого она, хотя и без видимой радости, приняла мои заверения в том, что мой обмен электронными письмами с бывшей не привел ни к каким обменам иного толка, и дала понять, что готова рассмотреть возможность продолжения нашего брака. По крайней мере на тот момент над нашей совместной жизнью не нависала угроза разрушения, хотя сколько потребуется для ее ремонта, еще предстояло выяснить.
Когда на следующее утро я проснулся довольно поздно, над домом стонал ветер и по окнам спальни постукивали капли дождя. Мой прогноз оказался верным: ураган обошел город. Напротив, «Эйлин» двинулась вглубь страны, перекатившись через север Нью-Джерси и восточную Пенсильванию, теряя по мере продвижения силу, пока, по достижении долины Гудзона ее не понизили в звании до тропического шторма. Разница однако лишь теоретическая, поскольку даже в статусе тропического шторма «Эйлин» взвихряла воздух в порывы, которые с угрожающим протяжным воем набрасывались на дом, гнали дождевые струи горизонтально. Молния сверкала, а гром грохотал так, будто скреблись друг о друга края континентов. Кабельное телевидение не работало, что неудивительно, однако электричество не отключили, чего я никак не ожидал. Я нашел транзисторный радиоприемник, который Прин подарила мне на прошлое Рождество, вытянул антенну и включил его. Все уже закрылось либо закрывалось. Кто бы ни был ответственен за такие вещи, но он запретил все поездки, не связанные с острой необходимостью. Шторм остановился над нами. Сообщалось о широкомасштабных отключениях электроэнергии и ожидании еще больших; транслировались предупреждения о сильном ветре, внезапных ливневых паводках и возможных торнадо. Наш дом стоял на невысоком гребне, параллельно которому тянулись гребни других холмов, поэтому меня беспокоило в основном то, что на него может упасть одно из деревьев, что росли на дворе, недостаточно, правда, высокие, чтобы представлять угрозу. Дом родителей Прин, к которым она сбежала, отделяла от Гудзона малых размеров лужайка, заканчивающаяся коротким склоном к узкой и каменистой береговой полосе. Кроме всего прочего «Эйлин» грозила поднять уровень воды в Гудзоне выше уровня паводка. Я не знал, как это отразится на доме моих родственников, но обеспокоился всерьез. Наш телефон, как и Интернет, был «привязан» к кабельному телевидению, а поскольку Прин прихватила с собой аварийный мобильный телефон, я никак не мог с ней связаться. Мелькнула мысль о том, чтобы побежать к грузовику и, преодолевая потоп, добраться до родителей Прин, но я отчего-то не мог решить для себя, какая опасность грозит жене. Учитывая уклон их лужайки, дом ее мамы и папы находился примерно в семи или восьми футах от воды. Достаточно ли высоко? Не говоря уже о том, что произойдет, если меня остановят за езду во время шторма, а так оно, скорее всего, и будет.
Делать было нечего, кроме как оставаться на месте и пережидать бурю. На столе лежали стопки документов, которые я игнорировал в течение пары недель до отъезда Прин: показатели продаж, прогнозы и цели; обзор новинок предстоящего сезона с предложениями по их продвижению; три внутренних заявки на недавно открывшуюся вакансию помощника руководителя и еще тридцать пять заявок на недавно объявленную нами единственную вакансию с частичной занятостью – та работа, за которую мне с каждым днем становилось все труднее браться, но которая, учитывая мою потребность заполнить следующие несколько часов каким-либо видом деятельности, была все же не лишена смысла. Я зарядил кофеварку, включил ее, поискал и нашел набор свечей и коробок спичек, пока кухня наполнялась острым запахом горячего кофе. Устроившись за столом, я взялся за работу.
Конечно, мне хотелось выйти наружу и очутиться в объятиях бури. Прежде чем я успел осознать характер звуков, оторвавших меня от работы и настороживших, зверь в моей груди уже знал, что они такое, и начал рыть землю, прижимаясь могучим толстым плечом к стене, что окружала его. За прошедшие годы несколько ураганов, уходя с суши на море, своими хвостовыми зонами наносили по нашему району лишь удары вскользь, но, насколько я помню, «Эйлин» стала первым штормом такого масштаба и силы, взявшим нас под прицел. Дом, содрогнувшись от громового удара, будто сдвинулся с места; кусты во дворе согнулись под потоком ливня, лес за домом скрипел и трещал, безжалостно треплемый ветром. Из транзисторного приемника полилась пронзительная тревожная трель Системы оповещения населения в чрезвычайных ситуациях, и женский голос, звучащий странно приглушенно, сообщил, что с другой стороны Уилтвика, примерно в десяти милях от города, замечен торнадо. Голос все повторял предупреждение об опасности торнадо и рекомендовал лучшие места в доме для защиты от стихии, кончики пальцев рук и ног покалывало, и мне почудилось, будто в самом верху под черепом открылось что-то вроде пространства. Поднявшись на ноги, чтобы сделать перерыв, я подошел к окнам кухни и прижал к каждому из них ладонь. Снаружи «Эйлин» бросалась на все подряд, и казалось, скребла сам воздух, истончая его и приближая то, другое место – среду обитания, обитель гигантского силуэта и удивительного дерева. Оно было близко. Я ощущал его на краю того пространства в моей голове: как нечто, что вы знаете, что забыли, – пробел в памяти, но смутные очертания которого вы почти можете представить. А что если я распахну дверь на крыльцо, под дождь, и побегу в лес, разве я не смогу найти его? Удастся ли мне войти в него? Я решился: отпер заднюю дверь и вышел на крыльцо. Мощный порыв ветра едва не сбил с ног, дождь принялся хлестать по рукам, шее, голове. Молнии чертили воздух, от ударов грома под ногами вздрагивали доски крыльца. Меня сковал ужас – чистый и безжалостный, как хищная птица, как орел, выхватывающий рыбу из воды. Вот он я – на пороге. Уже намокли волосы, рубашка и джинсы пропитались водой. Так легко было бы пройти остаток пути в бурю, позволить своему страху увлечь себя в нее.
Не могу сказать, что заставило меня вернуться в дом. В какой-то момент я облокотился на перила и стоял, щурясь сквозь дождь на лес, а в следующее мгновение запер за собой заднюю дверь и, вымокший до нитки, побрел в ванную, где стянул с себя все мокрое и шагнул под горячий душ. Ужас, охвативший меня, не ослабил хватки, и я по-прежнему ощущал, как то, другое место имманентно присутствует в воздухе. Существо в моей груди взревело, ударившись головой о стену своей тюрьмы. Но я просто стоял, дозволяя горячей воде сгонять холод дождя с моей кожи, а когда она начала остывать, я выключил душ, насухо вытерся полотенцем и отправился на поиски чистой одежды. Достав из комода джинсы и футболку с длинным рукавом, я приготовил обед и съел его, продолжая работать над документами. В любой момент я мог выйти из дома в бурю. Но не пошел. Это было как… как будто чрезмерность бушевавших во мне эмоций вдруг вынудила меня почувствовать их нереальными. Для сравнения: кухонный стол, за которым я сидел, с потертостями и зазубринами на столешнице – ее близнецы использовали в качестве верстака для школьных проектов, – казался прочным, как и столешница кухонной стойки у меня за спиной, вся в шрамах от резки фруктов, и овощей, и буханок хлеба, которые я нарезал, не пользуясь разделочной доской. Холодильник, морозильная камера которого имела обыкновение покрываться «шубой», отчего приходилось размораживать его не реже двух раз в год, электрическая духовка, которая жарила слишком сильно, отчего мы грозились заменить ее газовой, пока жили здесь; кофемашина, у которой мигала красным индикация «Требуется чистка» вне зависимости от того, как давно мы ее чистили, – ни одна из этих вещей, как и любая другая в нашем доме, не была такой яркой, как дерево, которое я увидел при вспышке молнии, но сейчас они, как мне казалось, представали предо мной такими, какими я прежде их не видел, и этого почему-то было достаточно, чтобы я оставался работать за столом.
К началу дня «Эйлин» начала ослабевать. К середине дня дождь уменьшился до несильного ливня. К позднему вечеру шторм сместился на север и восток – в Вермонт и уголок штата Массачусетс. Я поздравлял себя с тем, что не отключал электричества, когда его отключили везде. Да, это возмутительно, но, по-моему, могло бы показаться забавным, расскажи я об этом событии друзьям или Прин. Прин… я вдруг понял, что не хочу ничего другого, кроме как увидеть жену, заключить в объятия, отвезти куда-нибудь – в гостиницу «Ночлег с завтраком», в придорожный мотель, где мы могли бы побыть одни. Ничего важнее этого в голову не шло. Я посмотрел, проверил, не оставил ли чего включенного – не оставил, но она непременно спросит, и мне хотелось иметь возможность ответить ей, что посмотрел, – схватил ключи от грузовика и запер за собой дверь.
Из сообщений по радио я узнал, что шоссе номер 213, по которому обычно ездил к родителям жены, затоплено. Если бы не услышал этого в новостях, я и так бы узнал, поскольку прямо под шоссе, примерно в миле от Уилтвика, протекала речка, и я полагал, что дорогу наверняка затопило, если не смыло напрочь. Чего в новостях не сообщили и чего я не ожидал, так это того, что дорога будет перекрыта примерно в полумиле в противоположном направлении, в сторону Гугенота, где живописный водопад, летевший со склона холма слева, превратился в настоящую Ниагару. Он подмыл шоссе, под которым протекал поток, до такой степени, что полное его размытие сочли неизбежным и полиция уже перекрыла проезд рогатками и бочками. Я мог бы рискнуть пройтись или пробежаться по нему, но грузовик был слишком тяжел для подобных испытаний. Оказывается, единственный путь туда – дорога, что ведет через холмы и горы между нашим домом и Гудзоном. Не скажу, что ездил по ней ежедневно, но сейчас не сомневался, что справлюсь. Когда близнецы были младенцами, единственным гарантированным способом уложить их спать было отнести в машину, пристегнуть в автокреслах и покатать. В результате я исколесил большинство дорог между Гугенотом и Уилтвиком, поэтому, хотя GPS имелась только в машине у Прин, я не слишком беспокоился о том, что смогу найти дорогу. Я развернул машину и поехал назад – туда, где одна из объездных дорог пересекала шоссе у начала крутого подъема. Я поднялся по склону и направился к жене.
По прямой от нашей входной двери до дома родителей Прин было три с половиной – четыре мили. Если же преодолевать это расстоянии на машине, расстояние увеличивается вдвое. А если дороги, по которым следовал автомобиль, побывали в зоне тропического шторма, то эти семь или восемь миль увеличиваются вдвое, а может, и втрое. Дороги эти были узкие, без обочин и окаймленны гораздо большим количеством речек, ручьев, болот и небольших прудов, чем я предполагал, – и все разлились из-за сезонных дождей, которые принесли последние четырнадцать часов. В некоторых местах вода плескалась у самого полотна, в других – скользила стеклянным потоком, в третьих закрывала его поверхностью нового мелкого озерца. После шести я потерял счет тому, сколько раз переключался на задний ход для очередного разворота в три приема. Первую дорогу перекрывал мощный ствол дерева; вторую – провода линии электропередач, один из столбов которой накренился в сторону дороги; третья же скрылась под обвалившимся на нее склоном холма. По обеим сторонам там и здесь попадались поврежденные дома. Вон ранчо – окно гостиной закупорило пробившее его дерево; на холме двухуровневый дом, фундамент которого обнажило подмывшими его дождями. А вон там – мысок, остров в центре широкого разлившегося озера, поверхность которого рябил ветер.
Когда я ехал по черной воде, мне казалось, что понимаю, где нахожусь. Почти достигнув указателя на шоссе 9-Вест, основного маршрута с севера на юг вдоль западного берега Гудзона – которое, насколько я мог судить по радиосообщениям, не закрыто, – новый поток, стремительно пересекавший дорогу, вынудил меня повернуть обратно. Чувствуя себя запертым в огромном лабиринте, я вернулся почти к исходной точке, чтобы заново попытаться разгадать головоломку. Еще не стемнело, но небо уже теряло свет. Показался т-образный перекресток: дорога справа пересекалась с той, по которой я ехал. Помню, заметил ее, когда выезжал, но не придал значения, так как решил, что она примыкает к другой дороге, – той, что ведет к 213-му шоссе, по эту сторону от зоны наводнения. Однако подъезжая к ней с этой стороны, я вспомнил, что дорога на самом деле делает петлю, убегая в другом направлении, пересекая еще одну, проселочную, которая должна вывести меня к 9-Вест. Попробовать стоило, и я повернул на нее.
Почти сразу же я увидел воду, бегущую через дорогу ярдах в ста впереди. Мне известно, насколько опасно пересечение затопленной дороги вброд, особенно когда покрывающая ее вода находится в движении; даже если бы я не знал этого, по радио каждые десять минут звучали предупреждения о недопустимости подобного. Отправься я в путь по этой дороге в самом начале своей поездки, я бы сразу дал задний ход. Однако в той ситуации, когда возможности связаться с женой сократились почти до нуля, я пустил грузовик вперед. Вода не казалась такой уж глубокой. Ее чернота не была игрой света, и сама вода – не смешанной с грязью, она скорее производила впечатление окрашенной в черный цвет. Сам цвет меня не беспокоил: я предположил, что окраска может быть вызвана какими-то микроорганизмами, размножившимися под воздействием дождя. Я направил грузовик в поток, не в силах вспомнить, есть ли в этом месте у дороге уклон или нет. Вода вихрилась вокруг покрышек и взбегала по ним, в то время как я продолжал движение. Какова минимальная глубина, на которой движущаяся вода может снести ваш автомобиль с дороги? А для грузовика – все как-то иначе? Я находился примерно на полпути через поток, и вода, казалось, остановила свой подъем на уровне нижней части колпаков моих колес. Я посмотрел налево, где по небольшому лугу разлилось широкое озерцо. Если меня снесет с дороги, на полноприводном грузовике я смогу выбраться на нее, а если нет – брошу грузовик и пойду вброд. Это будет тяжело, медленно и в конечном счете обойдется дорого и придется вернуться домой, но все эти трудности – не то, с чем я бы не смог справиться. И вот разлив уже преодолен, и я давлю на педаль газа, чтобы наверстать упущенное время. Следующую милю дорога бежала прямо, по обочинам ее омывала еще более черная вода, стекавшая с полей и лесов, окаймлявших ее. В тех местах, где остатки каменной стены пересекали лес по обе стороны, дорога резко поворачивала вправо и почти сразу же делала такой же резкий поворот влево. Поворотов этих я не помнил: прошло лет пятнадцать-шестнадцать с тех пор, как я последний раз проезжал здесь, но это не имело значения. Справа от меня стояло то самое дерево, которое я видел мельком за своим домом четыре года назад.
И все вмиг улетело вдаль – я увидел дерево как бы в конце длинного темного туннеля. Перед глазами все поплыло. Недолго думая, я нажал на тормоз, так что с дороги съехало только переднее правое колесо. Грузовик замедлил ход. Перед глазами плясали черные точки; я полностью остановил машину, перевел рычаг коробки передач в положение «паркинг» и открыл дверь. Не заглушая двигатель, я вышел из грузовика и направился к дереву. Воды здесь не было, хотя сомневаюсь, что заметил бы ее. Все мое внимание устремилось к дереву, которое, я был отчего-то уверен, вот-вот исчезнет.
Оно не исчезло. Я коснулся пальцами его коры, грубой и волокнистой, как у кедра на моем дворе. И теплой, какими бывают стволы деревьев в конце долгого дня под палящим солнцем. Поверхность ствола тускло посверкивала желтым, словно отражая невидимый мне свет. Вокруг витал слабый запах цитрусовых – начинающих портиться апельсинов. Над головой листья цвета зеленого нефрита образовывали плотную крону. Я протянул руку к одному из них и тотчас с шипением отдернул. Края листьев были зазубренными, а зубцы – острые, как рыболовные крючки, о чем свидетельствовали бусинки крови, выступившей на кончиках пальцев. Поморщившись, я затряс рукой и в этот момент увидел другие деревья.
Их было пять, и росли они вперемешку с дубами и кленами. Каждое слегка отличалось от своих собратьев – здесь толще ствол, там – листва выше, но бронзовая кора и листья цвета морской волны указывали на то, что деревья принадлежали к одному и тому же виду. Буквально за мгновение до того, как я понял это, я уже бежал к ним, тянул к ним неповрежденную руку. Их кора оказалась такой же теплой, как и у первого дерева, к которому я прикоснулся; не было нужды трогать листья, чтобы заметить, как опасно остры их края. От дерева к дереву я постепенно продвигался вглубь леса, все дальше от грузовика, чей двигатель звучал словно с большего расстояния, чем сто с лишним ярдов, мной пройденные. За последним деревом открылась небольшая поляна с красноватой землей, а за поляной – роща деревьев. В глубине той рощи что-то виднелось за блестящими стволами. Страшно мне не было: при виде первого дерева мои эмоции перешагнули через страх, сменившись удивлением. По мере того, как я жадно впитывал очередное откровение, это удивление неудержимо влекло меня к радости. Когда я пересек поляну, я уже широко улыбался.
Среди деревьев тяжелый запах цитрусовых ощущался сильнее. Воздух был теплым, послештормовую прохладу из него вытеснило тепло, излучаемое деревьями. Низкое ворчанье двигателя грузовика перекрывалось другим звуком, похожим на шум ветра в листве, который перемежался с неравномерным гулом, прилетавшим как будто с другой стороны поляны, от нескольких белых объектов, в сторону которых я направлялся. Прямые и светлые, они казались другим видом деревьев, рощей внутри рощи. Мягкие стволы их были гладкими; они поднимались к кронам, хорошенько рассмотреть которые на таком расстоянии я не мог, но они как будто переплетались друг с другом. Только когда я подошел к краю поляны, на которой росли те белые деревья, я понял, что на самом деле это колонны. Возможно, десять или пятнадцать, они располагались широким кольцом под небольшим куполом, который поддерживали, частично обрушенным с моей стороны. Колонны и крыша были как будто из мрамора или похожего на него камня. Земля вокруг храма – именно это слово пришло мне на ум, – если не считать нескольких упавших листьев, была голой. Насколько я мог видеть, на внешних поверхностях сооружения не было ни надписей, ни каких-либо знаков.
Слезы текли по моим щекам. Запах апельсинов и шум, похожий на громкий шелест, окружали меня. Натянутые нервы гудели. Я чувствовал: сейчас может произойти что угодно. Помня о поврежденной крыше, я осторожно приблизился к храму. На полу под проломом громоздилась куча битого камня. Пройдя между двумя колоннами, я увидел, что обломки частично закрывают мозаику, украшавшую пол. На изображении, выполненном в двухмерном стиле византийской иконописи, я разглядел голову и плечи женщины, чьи волнистые каштановые волосы рассыпались по верху персикового одеяния. Большая часть ее лица скрывал упавший обломок камня, который также расколол и расшатал десятки мозаичных плиток размером с ноготь большого пальца, но один широкий карий глаз оставался виден. Я опустился на колени рядом с ним, положил ладонь на радужную оболочку глаза. Плитки были прохладными, швы между ними – незаметными. Я поднял один из обломков крыши размером с четвертак, но заметно тяжелее. Я взвесил его в руке, прислушиваясь к шелесту, который здесь звучал не сказать, что громче, но отчетливее настолько, что я смог идентифицировать его как прибой, выбрасывающийся на берег и отступающий, и изредка – грохот обрушивающейся волны. Меж колонн напротив меня просматривалось место, где земля плавно поднималась. С другой стороны этого уклона и прилетал сюда шум прибоя, дыхание океана. Я встал, из моих глаз снова полились слезы, и в этот момент увидел фигуру, движущуюся по склону холма.
Это было огромное животное, пересекающее дорогу справа налево. Его плечо казалось округлой горой, переходящей в долгую спину, которая в свою очередь поднималась на бедрах. Зверь приостановился и повернул голову в мою сторону, выставив на обозрение пару широко расставленных рогов. Он поднял морду и, издав шумный звук раздувающихся мехов, вздохнул. Затем еще раз, и тогда я понял, что он принюхивается. Он опустил голову и развернулся весь в мою сторону. Когда он взобрался на холм, я увидел, что это бык – но такой, который словно явился прямо из древнего мифа. И дело не только в том, что он был намного крупнее любого быка, которого мне доводилось видеть, в два, а то и в три раза. Его шкура сияла красным золотом солнца, скользящего к линии горизонта, рога слепили белизной морской пены. Очертания морды были тонко, даже изящно сформированы – настолько, что это животное могло бы послужить образцом для всех представителей своего вида. Если бы не огромное железное кольцо в его ноздрях, я бы легко поверил, что вижу перед собой бога, решившего принять облик быка во время своего последнего пребывания на Земле. В этот момент, при виде стоящего на вершине холма-исполина, мне захотелось упасть на колени: его присутствие здесь было подобно торжественному гимну, который вдруг грянул большой симфонический оркестр. Бык запрокинул голову и взревел – глубокий и раскатистый, его рев заставил задрожать листья на деревьях. Я отступил на шаг назад. Бык опустил голову и принялся рыть копытом землю. Ждать его нападения я не стал и поспешно бежал из храма тем же путем, которым пришел.
Отсюда, подумалось мне, до края рощи добираться гораздо дольше. Приблизившись ко мне со спины на уже опасное расстояние, бык казался волной звука, рвущейся настигнуть меня. Я оглянулся через плечо и увидел, как он резко меняет направление в попытках найти меж деревьев расстояния достаточно широкие, чтобы проскочить, не зацепившись рогами. Будь его путь ко мне свободен, бык сбил бы меня в мгновение ока. Как ни крути, перспектива не вызывала восторга. Времена, когда я занимался легкой атлетикой в средней школе, миновали четверть века назад. Если бы удалось добраться до своего грузовика, шансы увеличились бы в мою пользу. Но в кратких мгновениях между топотом копыт гиганта по земле и стуком крови в моих ушах я все еще не слышал гула двигателя – если он, конечно, не заглох. Бык взревел, и ноги мои, будто обожженные адреналином, вынесли меня из рощи в настоящий лес. Слева и справа от меня мелькнули стволы сияющих деревьев – тех, что завлекли меня сюда. Земля здесь была влажной, скользкой от волглых после грозы листьев, и коварной из-за упавших веток и пары поваленных деревьев. Я перемахнул через ствол, поросший мхом, проскользнул, пригнувшись, под другим, обрушению которого помешал один из его соседей. Вот впереди показалось дерево, которое недавно я увидел первым, а невдалеке от него – мой грузовик, двигатель которого как будто работал. С оглушительным треском бык ударил и разнес в щепы стволы обоих деревьев – те самые, который я перепрыгнул и под которым пролез. Я миновал опушку леса. До грузовика оставалось метров тридцать-сорок. Земля задрожала под ногами, бык почти нагнал меня. Десять метров до грузовика. Я видел, что в кабине горит свет, – выходя, я неплотно закрыл дверь. Бык нагонял меня.
Я обежал капот слева, распахнул водительскую дверь и запрыгнул в кабину. Не успел я захлопнуть дверь, как бык с грохотом ударил в мой безбортовой грузовик справа, встряхнув его. Машина резко качнулась влево, дверь распахнулась, и от удара я наполовину высунулся из кабины. Лишь чуть-чуть потеряв инерцию, бык пронесся мимо, и, высекая копытами искры на асфальте, ринулся в болото на другой стороне, разбрызгивая на ходу воду и грязь. Хоть болото и замедлило его бег, он не остановился, а повернул влево, начав движение по дуге, которая быстро приведет его ко мне. Радуясь, что оказался на твердой и сухой почве, я захлопнул дверь, включил заднюю передачу и нажал на газ. На какой-то душераздирающий момент колеса закрутились, буксуя, затем схватили грунт, и грузовик дернулся назад, швырнув меня вперед с такой силой, что я ударился о руль. Я вовремя успел нажать на тормоз, чтобы не съехать в болото, переключил передачу и повернул руль влево. Шины взвизгнули, и машина рванула в ту сторону, откуда я приехал. Я поставил руль прямо и утопил педаль газа в пол. Справа от меня бык, скорректировав свой курс, мчался наперерез. Никогда прежде не стартовавший быстро, грузовик набрал скорость. Бык летел в фонтанах брызг воды и водорослей, шкуру уже облепила грязь. Я давил на газ до упора. Бык вдруг споткнулся – мое сердце ухнуло – и будто одумался. Сразу за тем местом, где гигант должен был врезаться в меня, дорога делала резкий вираж, поворачивая почти назад. Если бы грузовик вошел в этот поворот на слишком большой скорости, то непременно перевернулся бы, и мне уже больше не пришлось бы беспокоиться о потусторонних быках. Не держи я полный газ, вопрос о повороте остался бы чисто теоретическим. Бык практически галопом летел по болоту. Даже отсюда, из кабины он казался мне настоящим исполином. Грузовик с грохотом несся по дороге. Причем, достаточно быстро – почти так быстро, как мне хотелось. В окне пассажирского места стала видна голова быка, его жуткие рога. Глаз размером с блюдце рассматривал меня… с выражением или чувством, определить природу которого я не мог.
Бык ударил в правую часть грузовой платформы второй раз. Раздался грохот, визг рвущегося металла, трубный рев огромного зверя. Грузовик бросило влево. Тормозя, я чуть переборщил, бросив машину вправо, и в итоге она завиляла на дороге. Картинка в зеркале заднего вида металась туда-сюда, я мельком заметил быка, продирающегося сквозь деревья и мотающего головой. Мне казалось, он бежит уже не так резво, как прежде, но я был слишком занят машиной, чтобы сосредоточить внимание на разнице в его движениях. Мне удалось укротить грузовик как раз к тому моменту, когда дорога повернула под острым углом, и хотя была секунда, когда я почувствовал, что левые колеса вот-вот слетят с асфальта, грузовик все же сохранил равновесие и остался на дороге. Абсолютно уверенный, что увижу быка, несущегося за мной через болото, я взглянул направо и увидел, что зверь стоит на обочине дороги со стороны леса, глядя мне вслед. Подъезжая к черной реке, все еще бежавшей через дорожное полотно, я не стал сбавлять скорость.
Хотя у меня не было желания возвращаться в свой дом, казавшийся мучительно близко к тому месту, где вырвался в этот мир бык, другого пути к родителям Прин я не придумал и поэтому поехал домой. Припарковав грузовик, я собрался бежать к задней части дома, чтобы через дверь подвала попасть внутрь. Вряд ли лучший способ укрыться от быка – который, я не сомневался, направляется сюда за мной, – в подвале или на первом этаже, откуда в случае необходимости можно сделать бросок к грузовику. Однако когда я вышел из кабины и приготовился рвануть к дому, что-то на грузовой платформе привлекло мое внимание. Я быстро огляделся и, убедившись, что быка поблизости нет, торопливо обошел машину сзади. От пассажирской двери до самого конца платформы бок грузовика покорежен и помят в полудюжине мест, подкрылок треснул и частично выдавлен наружу. Между задним правым колесом и задней дверью глубокая вмятина заканчивалась рваной, шириной в мою ладонь, дырой с зазубренными краями. Внутри этой дыры торчал из платформы предмет, привлекший мое внимание: острие белого рога длиной в фут, кончик которого был не затуплен, а основание – шершавое на месте излома. Наклонившись к платформе, я попытался выдернуть обломок рога. Если не принимать во внимание бороздки, прорезанной осколком металла, поверхность обломка оставалась гладкой и прохладной. Без особых усилий я освободил и взвесил на руке – он показался мне удивительно легким. Держа обломок рога, я почувствовал, как паника – та, что несколько мгновений назад влекла меня домой, улеглась, и тем не менее, быстро зашагал к крыльцу.
Внутри царил полумрак, электричество все же отключили. Я зажег одну из свечей, оставленных на кухонном столе, и с ее помощью осветил себе путь на второй этаж, в маленькую комнату, служившую мне домашним офисом. Там я выдвинул нижний ящик стола, в глубине которого хранились те вещи, которым я планировал найти постоянное «пристанище» позже. Я положил туда фрагмент рога вместе со странно тяжелым обломком камня, который подобрал в храме и в какой-то момент сунул в передний карман джинсов. Я задвинул ящик, закрыл за собой дверь кабинета и спустился по лестнице. В дальнейшем я в течение нескольких недель не входил в эту комнату и ничего не рассказывал о том, что хранилось в ящике моего стола или откуда это взялось, Прин или ее родителям, когда на следующий день их машина показалась на подъездной дорожке, или близнецам, когда они вернулись домой на рождественские каникулы. Повреждение грузовика я объяснил несчастным случаем, который произошел, когда я в разгар урагана пытался пробиться к родителям Прин. Я рассказал, что выехал на затопленный участок дороги и обнаружил, что уровень воды выше, чем я предполагал. Грузовик снесло с дороги, борт зацепил деревья, мне лишь чудом удалось включить полный привод и выбраться из западни. Правдоподобию моего рассказа помог внушительный синяк, украсивший мой лоб, когда я ударился об руль, хотя тесть моими объяснениями остался явно недоволен. Не стала радоваться и страховая компания моему заявлению, которое сначала отклонила, а затем, когда я предложил судебное разбирательство, отказалась покрывать ущерб в полной мере, ссылаясь на роль безрассудности моего поведения в причинении ущерба. Я получил от них то, что удалось, и в следующем году обменял свой грузовик на небольшой универсал.
Прин приехала с родителями и спустя пару недель решила не уходить от меня и сохранить наш брак. Со своей бывшей общение я прекратил, удалив аккаунт, с которого писал ей. Дней через десять после того урагана я ехал по дороге, с которой увидел сверкающее дерево, – прямая и короткая, она через несколько сотен ярдов пересекалась с другой. Близнецы вернулись из-за границы с учебы в выпускном классе средней школы и планируют снова уехать – теперь поступать в колледж. Я не оставил своей работы, и когда на нас налетела следующая буря, не стал ничего предпринимать кроме того, что проверил, хорошо ли закрыты окна.
С каждой последующей бурей я, когда это было возможно, делал одно и то же: убедившись, что окна закрыты, поднимался на второй этаж к себе в кабинет. Я сижу за столом лицом к окну, выходящему на задний двор. Я смотрю, как стучит по стеклу дождь и ветер треплет деревья. Я щурюсь на сполохи молнии, слушаю, как раскаты грома сотрясают окно. Я стараюсь не вызывать в воображении лицо, которое видел на полу храма, его единственный глаз, бесстрастно смотрящий куда-то вверх. Я стараюсь не думать о том другом месте – о роще, в которой бродил, о шуме волн океана, лежащего по ту сторону завесы – тонкой, как паутина, и широкой, как мир. Я стараюсь не потакать эмоциям, которые захватывают меня, которые продолжают откликаться на призывы каждой бури. В какой-то момент я достаю из ящика рог, обломок камня и кладу их на стол. Положив по обе стороны от них руки, я смотрю в окно и напоминаю себе, как сильно я люблю свою семью.

С комфортом в доме дьявола

I

– Каждому человеку в его смертный час является дьявол, – любит говаривать мой отец.
Это одно из его крылатых выражений, удобный афоризм, применимый в обстоятельствах любого рода. Папа слышал его от своего отца, уроженца города Гурок, что на западном побережье Шотландии. В свою очередь, дедушка якобы слышал его из уст своего дяди, священнослужителя Шотландской церкви. По словам папы, прапрадедушка Майкл утверждал, будто это старинная шотландская поговорка, поэтому для папы, который родился и вырос в Бруклине, а затем переселился в Калифорнию, чтобы получить образование и стать сценаристом, – использовать ее означает утверждать свое наследие, настаивать на собственном взгляде на вещи. Этот вопрос я не исследовал так уж тщательно, но чтение найденных в Интернете материалов плюс краткий обмен электронными письмами со священнослужителем, занимающим сейчас прежнюю должность моего деда, не поддержали ни правоты моего отца, ни, если предположить, что он говорил правду, – моего деда. Учитывая историю шотландского протестантизма с его озабоченностью, если не одержимостью, дьяволом – фигурой пугающе близкой, стоящей буквально у твоего локтя, в нарядном одеянии, которое все равно отчего-то выглядит изрядно поношенным, отравляя воздух запахом тухлых яиц и выжидая момент, чтобы сцапать тебя за руку и утащить вниз, на вечные муки, – нетрудно поверить, что свое любимое выражение папа, возможно, вынес из шотландских церквей. По крайней мере – если предположить, что он говорит правду и это высказывание не было всего лишь тем, что он почерпнул в своем обширном, пусть и нерегулярном, чтении и попытался выдать за более «породистое», чем оно являлось на самом деле, – я мог представить двоюродного дедушку Майкла, чье широкое лицо смотрело с черно-белого портрета, которому папа уделил почетное место в гостиной, – облаченного в темное пастырское одеяние, громогласно вещающего с кафедры.
Хотя я знал, что изречение это шотландское (или же предполагалось таковым), долгое время оно казалось мне более американским: если быть точным, больше похожим на то, что вполне можно услышать в какой-нибудь старой блюзовой песне. Мне не составило труда послушать Роберта Джонсона : его я открыл для себя на первом курсе Калифорнийского университета, когда, повинуясь безотчетному импульсу, купил двухкассетный сборник его музыки. Он пел высоким чистым голосом, руки его играли на одной гитаре так, что она звучала как две, и я будто видел за словами его песни ту ночь, когда, по легенде, произошла знаменитая встреча Джонсона с дьяволом. Высоко в небе светила Луна, полная и яркая, воздух был густой, горячий и будто налитой зловонием, похожим на гниение рыбы, мужчина, поджидающий на грязном перекрестке, в мешковатом костюме, выглядевшим скроенным для человека покрупнее, засаленная фетровая шляпа, затенявшая лицо, гитара, явно видавшая лучшие дни, свисавшая с левого плеча, как подбитая птица. Этому дьяволу не было нужды утаскивать вас в ад – дьявол знал, что это вы пришли искать встречи с ним, ему было в охотку говорить с вами, иметь с вами дело, потому что знал: через год-два ревнивый муж приготовит тебе стаканчик виски со стрихнином, и пойдешь ты по каменистой тропке к его крытой рубероидом хижине как миленький.
Когда у меня самого произошла встреча с дьяволом, я уже не верил в него. Кто это сказал, что величайшим достижением дьявола было заставить нас думать, будто он является плодом коллективного воображения человечества, не более чем вместилищем тысячелетнего психологического багажа западной культуры? Уж не Бодлер ли? Такие вещи знал мой папа: он обладал удачным сочетанием начитанности и почти фотографической памяти. Когда он сосредоточен, когда не во власти вялости, которой подвержен порой настолько сильно, что большую часть дня проводит на диване в одних трусах, переключая пультом каналы так быстро, что телевизор практически мигает, – в таком состоянии отец может пребывать на протяжении нескольких дней, то есть настолько долго, что его поведение уже не вызывает тревогу, а откровенно пугает; я даже раньше боялся, что у него какая-то разновидность биполярного расстройства, но никогда не мог найти слов, чтобы уговорить его проконсультироваться по этому поводу с врачом («Мне просто нужно немного отдохнуть, вот и все», – отвечал он на мои опасения; если же я продолжал настаивать, он добавлял: «И часто со мной такое? Раз в месяц? Даже нет – максимум раз в два месяца. Не беспокойся». Звучало это достаточно правдиво, чтобы у меня не находилось подходящего аргумента. Надо заметить, что странности в поведении отца начались с тех самых пор, как не стало моей матери, спустя тринадцать лет их брака, но еще за три года до сердечного приступа, унесшего ее, я заметил, как в его глазах будто что-то промелькнуло, некий огонек, но понять, что это означало, мне так и не удалось) – в общем, когда папа в добром расположении духа, а это, честно говоря, почти всегда, он поглощает книги с такой скоростью, которой мне не понять. И дело не в том, что я не люблю читать – наоборот, люблю, – а в том, что обращение отца с книгами напоминает не процесс чтения, а скорее прием пищи, что является основой его выживания. Сам он утверждает, что это связано с подготовкой к написанию сценария – он предпочитает называть этот процесс «компостированием», – и, учитывая две номинации на премию «Оскар» и награду Гильдии сценаристов, я полагаю, он что-то задумал. Однако я всегда замечал, что значительная часть книг, сложенных стопками на его столе и вокруг его любимого мягкого кресла, имеют отношение к дьяволу, в которого, как я уже упоминал, я больше не верил.
А в детстве верил. Одно из самых ранних и ярких воспоминаний – статуэтка. Папа держал ее на своем широком письменном столе, на котором писал от руки первые черновики своих сценариев, ссутулившись, с чашкой кофе у левого локтя, в окружении безделушек, побрякушек, фотографий и открыток: «„аркбутаны“  моего воображения» – так он называл то, что мне, ставшему старше, стало напоминать алтарь своеобразному языческому божеству. Статуэтка занимала почетное место: Фрэнсис Форд Коппола прислал ее отцу после ужина с долгой и приятной беседой о версии истории Фауста, которая так и не продвинулась дальше их трапезы, – так, во всяком случае, сказал папа. Статуэтка была около восьми дюймов в высоту и изображала архангела Михаила, изгоняющего дьявола с небес. Мои друзья католики говорят, что образ узнаваем, практически стандартное представление этого события. Но для меня, выросшего в добропорядочной пресвитерианской семье, в которой не одобрялись изображения кумира (хотя, если честно, больше по причине их безвкусицы, чем возможного идолопоклонства), статуэтка обладала почти тотемистической силой. Голову архангела венчал золотой нимб, похожий на звезду с исходящими от нее лучами, в блаженных чертах его склоненного лица выражение первоверховного безразличия. Правая рука архангела с коротким мечом в ней была поднята над левым плечом как будто для удара. Левая рука покоилась на бедре, почти небрежно держа длинное копье. Крылья архангела были такими же компактными, как и его меч, и одет он был в белую тунику, поверх которой блестела золотая кольчуга. На ногах его были сандалии с крагами, доходившими почти до колен, и подошвой правой ноги он наступал на лицо дьявола. Как бы ни очаровывала меня фигура ангела-воина, оружие и доспехи которого, казалось, наводили на мысль о том, что мой интерес к комиксам о Конане-варваре может быть более совместим с моим религиозным воспитанием, чем полагала моя мать, – изображение дьявола под пятой ангела буквально завораживало меня. Дьявол был темного цвета – не черного и не коричневого: сочетание этих двух цветов, напоминало мне дым от костров, которыми отец любил завершать семейные вечеринки. Голова его была повернута вбок, так что сандалия святого Михаила подпирала его левую щеку и челюсть, в то время как правую половину лица прижимала к каменистой поверхности, которая, как я знал, символизировала ад. Волосы у него были короткие и черные, на лбу – пара небольших рогов, глаза выпучены от того, что я принимал за ярость и боль, заостренный язык высунут из раззявленного в нескончаемом крике рта. Руки дьявола, заметно более мускулистые, чем у архангела Михаила, раскинуты в стороны, запястья окружены тускло-серыми кандалами, и мне было непонятно, то ли художнику не удалось их завершить, то ли их разорвал сам дьявол. На нем тоже была туника, но грязная, почти такого же дымчатого цвета, как и он сам, и прикрывала лишь одно плечо. Кончик копья, который так беспечно держал святой Михаил, навис над сердцем дьявола. По обе стороны от него торчала пара черных крыльев, как у летучей мыши, вдавленных в неровную почву ада его собственным весом. Его колени были согнуты, раздвоенные копыта прижаты к земле, как будто он не оставлял попыток подняться на ноги. Выползший из-под туники шипастый змеиный хвост цеплялся за его правую ногу.
Я, кажется, часами внимательно разглядывал эту темную фигуру, а на самом деле, наверное, днями. И никогда напрямую: с того момента, как я впервые понял, что символизирует статуэтка, задвинутая между пустой бутылкой «Ardbeg»  и фотографией Башни дьявола  в рамке, я боялся опустить свой взгляд ниже колена святого Михаила. Мой страх возник от сознания того, что мне не следовало так интересоваться дьяволом. Страх, что накладывался на более примитивное опасение, мол, если я буду смотреть на него, он заметит меня и, раздраженный тем, что его увидели в такой унизительной позе, унесет меня в ад. И пока я делал вид, что рассматриваю другие предметы на отцовском столе, изображая интерес к открытке с репродукции «Танца» Матисса, я украдкой поглядывал на статую – то на закованную руку, то на выпученный глаз. Дело в том, что прежде я не видел изображений дьявола. Время от времени он появлялся в старых мультфильмах «Warner Brothers», на которые я тратил час после школы, но этот персонаж был настолько стилизован, что я полагал, что он приходился троюродным братом Багза Банни и Даффи Дака. Папина статуэтка была стилизована под барокко, но по молодости этого я еще не понимал. Она не должна была вызывать смех, нацеленная на то, чтобы показать вещи такими, какие они есть на самом деле, – что наполняло ее огромной силой. Вот он – тот, о котором мой отец упоминал в своем любимом выражении и о котором моя мать, казалось, знала бесконечное количество историй. Служительница нашей воскресной церкви на самом деле была довольно прогрессивным человеком, продуктом влияния шестидесятых годов на все аспекты американской жизни, и дьявол редко, если вообще когда-либо, упоминался в ее проповедях: вместо этого она предпочитала сосредоточиться на своего рода религиозно-ориентированном руководстве по личностному росту, проповедях, которые были пресвитерианским аналогом материалов Энн Ландерс  и Дир Эбби .
Мама, однако, выросла в более строгой церкви и, хотя утверждала, что презирает ее акцент на грехе, проклятии и дьяволе, – сохранила большой объем информации, которую папа охотно дополнял деталями, почерпнутыми из своего чтива. «Представить не могу, зачем тебе это знать», – частенько говорила мама, прежде чем ответить на любой задаваемый мною вопрос более подробно, чем я ожидал. А свой ответ всегда оканчивала так: «Но ты же хороший мальчик, тебе нет нужды беспокоиться об этом», – словами, которые быстро утрачивали свою силу утешения, если, конечно, они ею обладали. От мамы я узнал, что ад – это огненное озеро и что обреченных на муки там грызут черви, что дьявол в конечном счете останется там на веки вечные, но в данный момент может свободно покидать его, навещать Землю и возвращаться, и более того, до окончательного заточения в аду ему будет позволено править нашей планетой в течение тысячи лет. Кстати, об этом прописано в самой Библии, то есть такой финал гарантирован той самой книгой, которую дьявол должен, по идее, презирать.
Отец всячески дополнял подробностями информацию, которую я получал от мамы. На обратной стороне меню закусочной он набросал мне приблизительную карту ада, каким его видел Данте, вкупе с крошечным дьяволом, запертым в ледяном озере в надире великой ямы тем самым ветром, который нагоняли его крылья, когда он изо всех сил пытался освободиться. (Я спросил папу, составлял ли Данте карту рая, папа ответил: да, но никто не читал эту часть произведения, слишком уж она скучна.) Он рассказал мне, что Клайв Стейплз Льюис придерживался мнения, что дьявол вечно голоден, а ад – это место, где каждый пытается слопать каждого. (Он также поделился со мной идеей Льюиса о том, что из ада каждые десять минут отправляются автобусы, которые доставляют людей в рай, да только большинство обитателей ада слишком поглощены собой, чтобы сесть на них; но эта версия ада середины ХХ века как места вечного нарциссизма очень не соответствовала всему тому, что я уже знал, и потому казалась мне совсем неубедительной. В этом отношении не слишком убедил меня и рассказ отца о пьесе Сартра «За закрытыми дверями», хотя перспективу «оказаться-запертым-в-комнате-из-кото- рой-невозможно-выбраться» я нашел довольно жуткой.) И именно папа процитировал Мильтона – слова, что произнес Сатана, описывая свое состоя- ние:

Несчастный я! Куда же мне бежать
От вечного отчаянья и гнева?
Куда бегу, там Ад; я сам есть Ад;

И в низшей бездне бездна еще глубже
Грозит сожрать меня, разинув пасть:
В сравненье с ней мой Ад мне мнится Раем.

Отец сделал все возможное, чтобы растолковать мне эти строки – я уверен, что его бывшие профессора в Стэнфорде гордились бы им, – однако, каким бы я ни был рано развившимся ребенком в свои десять лет, большинство его комментариев парили высоко над моей головой. Единственное, что я вынес из его слов, так это идею о том, что где бы ни находился дьявол, это место становилось адом.

II

Можно было бы предположить, что я, при таком воспитании в детстве, оставался набожным, боящимся выходить далеко за пределы убежища христианства; и действительно, вряд ли вы удивились бы, узнав, что воспитание моих родителей привело меня прямиком к принятию духовного сана. Не привело. И хотя я по-прежнему проявлял живой интерес к дьяволу, по мере своего взросления подпитываемый книгами и фильмами «Ребенок Розмари», «Изгоняющий дьявола» и «Омен», с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, жуткий страх, который дьявол внушал мне, ослабел – сначала постепенно, а потом вдруг и сразу, как вода в ванной втягивается в слив. К своему двадцать пятому дню рождения я уже четыре года не уделял сколь-нибудь серьезного и значительного времени заботам о дьяволе. На самом деле это длилось дольше, с первого курса обучения в колледже, но во время работы над своим дипломным проектом – история дьявола в шотландской культуре – весь страх, который, как я полагал, давно позади, вдруг выполз из прошлого, поднялся во весь рост и поглотил меня целиком. Начиная с выпускного класса средней школы, я был подвержен паническим атакам, будившим меня посреди ночи, заставлявшим вскакивать с постели и выбегать из своей комнаты, сжавшейся, как мне в те моменты казалось, до клаустрофобических размеров. Когда я еще жил в доме отца, я устремлялся вниз по лестнице в гостиную. А когда в течение года проживал в общежитии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, я почти бегом бежал по коридору к комнате отдыха. Когда я поселился в квартире за пределами кампуса, я искал спасения в ее маленькой гостиной. Пока мое сердце бешено колотилось и мозг кипел, я ходил кругами, а все вокруг меня слегка расплывалось, как будто чуть вибрировало – ровно настолько, чтобы я мог это заметить. И спиртное, и травка помогали смягчить эти переживания, но ни то, ни другое не могли избавить от них полностью, и последствия ощущались в течение нескольких последующих дней, и я элементарно боялся ложиться спать, отчего сидел на диване в комнате отдыха или у себя в гостиной и допоздна смотрел телевизор, уплывая на краткие моменты в дремоту и выныривая из нее.
Особенно сильной запомнилась паническая атака, которая захватила меня в свои тиски, когда я работал над своим выпускным проектом, и принялась трепать меня, как собака кролика. В ту ночь я проснулся как от толчка, уверенный, что темнота моей спальни – это темнота бессознательного состояния, такая же, как темень видимого ада, к которому я приговорен навеки. В работе над выпускным проектом я исследовал и писал о кальвинистском предопределении – предмете, с которым мне приходилось встречаться в детстве: мама объясняла основы, а папа, как обычно, конкретизировал их набором примеров. В возрасте девяти или десяти лет я обнаружил для себя пугающей и несправедливой мысль о том, что обречен на ад Господом, которого я ничем (ну, или почти ничем) не обидел, но родители уверяли меня, что люди в подобное уже не верят и даже если бы это было правдой, я ни в коем случае не предназначен для служения дьяволу. Папа уверял, что по поступкам человека можно определить, попадет ли он в ад, а так как мои поступки были в целом хороши, то я могу ничего не опасаться. Слова его и мамы смягчили мои переживания по поводу конечного пункта назначения моей души. Однако теперь, после трех с половиной лет экспериментов с алкоголем, наркотиками и девушками, слова отца вернулись, сделавшись обвинительными, а мои излишества – неоспоримым признаком моей греховности. К тревоге моей примешивался какой-то болезненный ужас перед моими излишествами, глубоко укоренившийся страх перед тем, насколько сильно я запятнал свою душу, которая уже казалась мне не причудливой абстракцией, но физической, живой частью меня, посеревшей от гнили.
Над диваном я повесил копию полотна Фрэнсиса Бэкона  «Картина». Странное произведение. На заднем плане изображена пара туш животных, возможно, коров, чья разделанная плоть подвешена таким образом, что наводит на мысль о распятой фигуре. На переднем плане мяса больше, справа ребра и позвоночник, слева – длинная часть, возможно, ноги, и оба поддерживаются тонкими листами металла, образующими подобие каркаса кафедры. Центр картины занимает мужчина или женщина, чья голова полностью затемнена маленьким черным зонтиком над ней. Виден лишь открытый рот и плоть вокруг него – бледная, как у трупа. Основная часть фигуры представляет собой черную массу с тускло-белыми пятнами в центре, пятнами призрачными, намекающими на узнаваемые формы, но не складывающимися в них. Впервые я увидел картину Бэкона на курсе лекций по истории искусств. Читавший его профессор охарактеризовал картину постхристианской, элементы ее заимствованы из образа католического священника, служащего мессу, а затем лишены всякого духовного содержания, и в итоге осталось не празднование Воплощения, а только карне, мясо, одним словом. Я не имел права судить об интерпретации профессора, но само произведение меня впечатлило, и я купил репродукцию, чтобы повесить у себя в гостиной. Теперь, окутанный тем самым чувством, жуткой уверенностью в моем неизбежном проклятии, которое развевалось позади меня, словно длинный черный плащ, я воспринимал картину как предсказание, прогноз того, что ждет меня по ту сторону могилы, низведенное к его основным элементам, немому страданию от рук неистовой тьмы, квадратные зубы которой всегда пребывали в предвкушении следующего укуса.
Единственное, что мне оставалось, – это действовать. Холодильник мой был забит пивом, бутылки стояли сложенными друг на друга под углом, как части стеклянного пазла; я снимал их по две, по три за раз, выстраивая в ряд на кухонной стойке. Как только пиво в холодильнике закончилось, я достал из морозилки бутылки «Абсолюта» и поставил их на стойку. Из спальни я притащил «Johnny Walker Red», отнес бутылку к раковине, отвинтил крышку и перевернул вверх дном. Сильный запах виски ужалил мои ноздри, когда длинной янтарной лентой напиток хлынул из бутылки. Вслед за «Johnny Walker Red» я вылил «Абсолют», затем открыл каждую из тридцати двух бутылок пива, отправил содержимое пениться в стоке. Освободив свою квартиру от алкоголя, я ополоснул бутылки и в три захода отнес их к контейнерам для мусора, стоявшим за жилым комплексом. В ящике для белья моего комода лежал пакетик с травкой, а в аптечке, в большом пузырьке из-под аспирина, – пара таблеток кислоты. Все это я спустил в унитаз, хотя был один ужасный момент, когда я испугался, что засорил унитаз, и это вызвало краткую параноидальную фантазию, в начале которой я сообщаю о засорении своему домовладельцу, а в финале вижу, как закрывается дверь в мою камеру. Но не успел я окунуть руку в переполненную чашу унитаза, чтобы попытаться прочистить засор вручную, как «пробка» поддалась, и вода, бешено закрутившись, унеслась прочь. Даже избавившись от наркотиков, я испытывал спазм страха, задавшись вопросом, используется ли в этом доме септическая система или же он подключен к городской канализации. Мысль эта сопровождалась чересчур яркой и отчетливой картиной: вот полиция снимает крышку цистерны септика и видит плавающий в сточных водах комок размокшей марихуаны, зная наверняка, что он принадлежит мне. Да ладно, наконец успокоил себя я, квартиры подключены к канализационной сети. Наверняка подключены. Мы же в центре города.
Вполне успокоившись, я продолжил уборку квартиры, собирая разбросанные по гостиной и спальням номера «Плейбоя» и относя их в мусорные контейнеры. В тот период я, образно говоря, разрывался меж двух подружек: Кэрол, с которой встречался последние шесть месяцев и которую потерял, переспав с Кэтрин, которая предполагалась стать любовницей на одну ночь (на самом деле, на один день), но стала для меня кем-то другим. Дней пять я, как говорил своим друзьям, жил как в сказке, встречаясь с ними обеими, пока Кэрол не заявилась как-то ранним утром в квартиру, застигнув меня и Кэтрин на месте преступления, и на этом моя сексуальная жизнь прервалась – то густо, то пусто. Однако у меня оставалась чуть ли не полная коробка презервативов, которую я купил в расчете на то, что она быстро закончится. Я выудил ее из-под кровати, выполнил ею слэм-данк , вытащил мешок для мусора из ведра и отнес в мусорный контейнер.
Вернувшись в квартиру, я открыл телефонную книгу на желтых страницах и отыскал перечень «Церкви». Неподалеку от моей квартиры за пределами кампуса пресвитерианской церкви не оказалось, но таковая нашлась в пятнадцати минутах езды. Я позвонил по указанному в справочнике номеру, и автоответчик проинформировал меня, что воскресные службы начинаются в десять утра. Я отметил время в своем календаре, пожалев, что до воскресенья еще четыре дня. На сей раз я пожалел, что не католик: мне хотелось немедленно отправиться к священнику, исповедоваться в своих грехах и услышать, что прощен. Я знал, что в принципе так оно и было и что для прощения грехов мне достаточно лишь покаяться в них, но возможность услышать эти слова от кого-то и была утешением и обретением уверенности, которые я искал. А пока я занял себя тем, что позвонил отцу, его не оказалось дома, но его сожительница сорок пять минут рассказывала мне о своем недавнем решении оставить жизнь буддийской монахини. Я продолжал работать над своим дипломным проектом, который превратился из ироничного рассуждения об экстернализации  и мифологизации самых темных импульсов культуры в своего рода полевой справочник по врагу рода человеческого – фигуре, которая стояла гораздо ближе ко мне, чем я предполагал, и отравляла воздух надо мной своим зловонным дыханием.
В течение следующих четырех недель я посещал церковь каждое воскресенье – хотя и пропускал кофепития после службы (особенно песнопения на тему спасения), звонил папе чаще, чем прежде, когда начал учебу в колледже и работал над своим дипломным исследованием. Если я и вообразил себя человеком, у которого внезапно «открылись глаза», если я и думал о себе как о «возродившемся в вере» (только без напускной строгости), то возрождение мое продлилось недолго.
Мой дипломный проект с отличием растянулся на шестьдесят страниц шрифтом в десять кеглей и с полуторным междустрочным интервалом, и я сдал его досрочно. Дабы отпраздновать это событие, я позволил друзьям уговорить себя отправиться с ними в «Мефистофель» – бар, в котором мы считались завсегдатаями. Надо, ничего не поделаешь, сказал я себе. Весь последний месяц я не ходил туда с ними, используя в качестве предлога работу над проектом. Теперь, когда я закончил свой анализ, у меня не было повода не пойти с друзьями. Я мог бы рассказать им о своей новообретенной религиозности, но был чересчур застенчив, чтобы сделать это. Существовала еще одна причина, по которой я должен был поехать с ними: моя подруга Соня Рэй, для которой я нес не просто факел, но целый костер  с тех пор, как мы познакомились на третьем курсе, рассталась со своим давнишним дружком и обещала прийти в бар в тот же вечер. Я сказал, что позволил друзьям себя уговорить, но с их стороны почти не потребовалось усилий, и, когда мы приехали, Соня находилась уже там и почти допивала вторую «Маргариту», и настояла, чтобы я тоже взял «Маргариту», и напиток показался мне восхитительным, и где одна «Маргарита», там появилась и вторая, и затем последовали стопочки текилы, и после – разговор, перешедший в долгие взгляды друг другу в глаза, а потом было четыре утра, и мы крались в ее квартиру, спотыкаясь, и хихикая, и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ее соседку. Входную дверь мы оставили открытой. Всецело поглощенные алкоголем и желанием, мы так и не дошли до спальни Сони. Мы стояли в гостиной и безудержно целовались, и наши руки лихорадочно блуждали-скользили по нашим телам. Она прервала поцелуй на несколько мгновений, достаточных для того, чтобы отступить от меня, расстегнуть коричневую джинсовую мини-юбку и сбросить нижнее белье на пол. Она переместилась к дивану. Я последовал за ней, мои пальцы отчаянно пытались вспомнить, как расстегивается ремень. В джинсах и боксерах на лодыжках я опустился на колени на край дивана, а Соня подалась мне навстречу. Все мысли о чем-либо, кроме этого, исчезли, и я скользнул в нее. Секс оказался лучше, чем я имел право ожидать, – после того, как кто-его-знает, сколько «Маргарит» и шотов текилы подпитали мое двухлетнее неутоленное желание. Когда мы наконец оторвались друг от друга, мы стянули с себя оставшуюся одежду, оставив ее там, где она упала, и направились к ее кровати с намерением заснуть, но оказались не в силах вновь не заняться любовью. Следующее утро – точнее, полдень – оказалось более приятным, чем я опасался. Соня не выразила ни малейшего сожаления, услышать которое я тоже опасался. Как раз наоборот – оказалось, она сама была влюблена в меня и переживала, что из нас двоих сомневаться буду именно я. Несмотря на тяжелое обоюдное похмелье, она привлекла меня к себе и, когда ее бедра задвигались быстрее, а ноги поднялись в воздух, погружая меня глубже, я почувствовал, что вот-вот освобожусь, освобожусь, и страх, терзавший меня последний месяц, ослабил свою хватку и… испарился.

III

До того времени, о котором пишу, так обстояли дела для меня и дьявола. От зловещего присутствия, кипящую ярость которого я почти физически ощущал, дьявол снова спрятался в слова на бумаге, в изображения на пленке. В воскресенье я пропустил церковь, предпочтя провести день в постели с Соней, читать «Таймс», попивая кофе и закусывая яйцом с сыром в черствых булочках, которые прикупил вместе с газетой в магазинчике через дорогу (хотя позже я еще пару раз ходил на воскресные службы). С Соней я чувствовал себя в безопасности, благословенным и счастливым, окруженным кругом света. Как бы ни были хороши проповеди – а они и впрямь были очень хороши, вдумчивы и остроумны, – священница не могла с ней конкурировать. К концу нашего с Соней первого месяца моя машина оставалась на парковке по воскресным утрам, которые мы целиком посвящали раскладыванию «Таймса» на Сониной кровати и просмотру интересовавших нас разделов, потягивая кофе и стараясь не оставлять на простынях слишком много крошек. Пока мы не съехались в начале следующего лета, мы возвращались ко мне на ужин и ночь. Первую пару недель мы спали, прижавшись друг к другу, как это бывает, когда вы только что влюбились, и меня нисколько не беспокоило, что ее волосы щекочут мою щеку или что моя нога затекла под ее ногами. Когда я лежал рядом с ней, мое сердце колотилось так же сильно, как в ту первую ночь в баре, когда она наклонилась ко мне, глаза ее были полуприкрыты, губы чуть-чуть приоткрыты, и я в тот момент подумал: «Господи, вот оно!» Та же самая комбинация удивления, волнения и страха вновь овладела мной, и прошли часы, прежде чем я достаточно успокоился, и в голове пропело: «Все верно, все правильно, я здесь, она здесь, и счастье словно песня звучит во мне».
Однако счастливые начала не всегда ждут счастливые финалы. Спустя время мы перешли к долгому спуску, который закончился тем, что я бросил Соню, и в один ясный сентябрьский день после ее отъезда в аспирантуру наши отношения обратились катастрофой. Знай я с самого начала, что через шесть месяцев Соня начнет колоться героином и еще через полдюжины месяцев начавшееся как случайное излишество перерастет в полноценную привычку, которая спустя еще полгода даст метастазы в зависимость, – разве смог бы я уйти от нее, принять приглашение моего отца погостить у него в Санта-Барбаре или пожить некоторое время в его доме в Уилтвике, на севере штата Нью-Йорк? Следуя этим рассуждениям, как я мог поступить иначе? Теперь, по прошествии времени, можно сказать, что у большинства наших жизненных сложностей имеются очевидные решения. Свободные от пелены повседневности – с ее бытом, обязанностями, сомнениями и тревогами – ситуации, выглядевшие стрессовыми или двусмысленными, оказываются на самом деле простыми. Наиболее искреннее объяснение, которое я могу предложить: в то время ничего для меня не было так ясно. Хотелось бы мне иметь оправдание получше.
Попробовать героин было моей идеей. Парень, у которого я покупал травку, обзавелся небольшим пакетиком наркотика, который, по его словам, предложили ему взамен оплаты непогашенного долга. Поначалу он обрадовался приобретению, ведь барыжить прибыльнее, чем торговать, но вскоре его охватил страх. С одной стороны, если попадешься с небольшим количеством героина, наказание гарантировано более суровое, нежели за аналогичное количество марихуаны; с другой – люди, с которыми ему пришлось вести переговоры на предмет стабильных поставок порошка, были совсем иного уровня, чем те, кто поставлял ему травку, люди «серьезные» – так он для себя охарактеризовал их, – а к «серьезному» он не был готов, и это помимо того, что может произойти, узнай они, что у него на руках образец их продукта. Все это побудило его предложить его мне по, как он клялся, бросовой цене. Я согласился не раздумывая и получил за свои деньги пачку сигарилл, в которую был вложен пакетик, а также предупреждение, мол, если понравится препарат и я захочу раздобыть еще, мне предстоит действовать самостоятельно. Я сказал, что все понял, и положил сигариллы в карман.
Если учесть, что именно этот поступок привел Соню к зависимости, то причина, по которой я согласился на предложение дилера, представляется немаловажной: простое любопытство. К тому времени мы оба уже закончили Калифорнийский университет. Я работал ассистентом в адвокатской конторе, пытаясь решить, хочу ли я поступить на юридический факультет или выбрать иной карьерный путь. Соня, не теряя времени, поступила в аспирантуру и начала подготовку к защите кандидатской диссертации по английскому языку. По окончании университета мы официально оформили то, что уже в значительной степени «имело место»: она переехала ко мне, и мы вдвоем заняли большую квартиру в том самом жилом комплексе, в котором я жил со второго курса. С появлением Сони я снова начал курить травку по выходным. Дважды мы вместе принимали «кислоту»: в первый раз – когда любовались недорогим букетом, который я купил ей на заправке, восторженно наблюдая, как его цветы то опадают, то вновь собираются в бутоны, то разрываются фейерверком; второй – когда положили облатки на языки прямо перед сексом и, двигаясь вместе, воспарили над кроватью и удалялись от нее, пока не занялись любовью под потолком, при этом кожа наша вспыхивала ярким цветом. У меня была возможность попробовать «дорожку» кокаина на одной из вечеринок, которую мы посетили в Ирвайне, но то, что я узнал о его действии, не заинтересовало меня, и я отказался. Соня же согласилась, и через пять минут мы занялись бешеным сексом в позе «по-собачьи» в ванной комнате дома, после чего ее вырвало. Героин показался мне более сильным веществом, чем то, к которому я привык, особенно из-за его потенциальной зависимости, но обещанный им эффект некой безмятежности и абсолютного спокойствия я нашел крайне соблазнительным. С тех пор, как мы с Соней начали встречаться, периодические приступы паники не беспокоили меня достаточно долгое время, и я уже начал подумывать, что они ушли навсегда. Как бы не так: они вернулись ко мне вечером в среду той недели, когда Соня начала учебу в аспирантуре. У меня было довольно туманное представление о том, что героин, с его репутацией вызывающего глубокое блаженство, может ослабить ту внутреннюю напряженность, которая подпитывала мои панические атаки. (Соня хотела, чтобы я обратился к врачу, но у меня не было страховки, и хотя отец предложил оплатить все счета, связанные со здоровьем, нелепое смущение не позволило мне согласиться.)
Мне не хотелось пробовать героин в одиночку, и я убедил Соню составить мне компанию. Она согласилась, но на удивление неохотно. Если уж на то пошло, из нас двоих она была посмелее и более готовой к новым ощущениям (как, например, с дорожкой кокаина, которую лихо втянула носом), но когда дело дошло до героина, она будто остановилась у черты, которую не решалась переступить. Мы обсуждали этот вопрос целый день и почти весь следующий. Позиции обоих не отличались оригинальностью. Соню беспокоило то, что наркотик может закабалить нас. По ее словам, закусочная по выходным – это одно, и даже таблетка кислоты иногда, но героин – дело совсем другое. Ты сводишь свою жизнь на нет, выбрасываешь ее в помойку, теряя связь со всеми в мире, кроме своего дилера. А я обвинил Соню в мелодраматизме. Это в конце концов не крэк, и всего одна попытка не сделает нас безмозглыми нариками.
– А как мы узнаем, что в этом пакетике именно героин? – спросила она. – А что если там крысиный яд?
Та же мысль приходила в голову и мне, но я решил, что своему дилеру все же доверяю. Ведь качество травки, что он поставлял, всегда оставалось на высоте. Он не стал бы продавать мне тот пакетик, если бы сам не доверял содержимому. Соня пробила брешь в этом аргументе, и спор пошел по кругу – и так до позднего вечера следующего дня, когда я объявил, что больше спорить не стану и раз решил – попробую, а она, если захочет, может присоединяться. Если нет – никаких обид. По правде говоря, я очень боялся воткнуть в руку иглу – вид их сближения вызывал у меня головокружение до обморока, – но решимость выполнить задуманное привела меня к тому, что я вскрыл упаковку шприцев, купленную в аптеке в паре кварталов от дома. Увидев, что я всерьез взялся за дело, Соня вышла из квартиры, но через десять минут вернулась – в тот момент я рылся в ящиках комода в поисках ремня, которым можно было перетянуть руку.
– Зря… – обронила она.
Она оказалась права – в краткосрочной перспективе для меня и долгосрочной для нее. Мы ввели друг другу иглы в вены, затем легли на диван и стали ждать, что будет дальше. Наркотик подействовал на нее первым. Она резко вдохнула и расслабилась, рот ее раскрылся, испустив долгое «О-о-о…»
Я повернул голову, чтобы сказать что-нибудь оригинальное, типа: «Ну, значит, я получил дозу крысиного яда», и в этот момент меня охватил кайф. Это было ощущение тепла – как будто меня опустили в горячую ванну, только тепло истекало изнутри наружу. Все вокруг отступило, отдалилось. Даже переполнявшая меня удивительная вялость стала казаться приятно далекой. Соня дышала глубоко, и звук ее дыхания летел будто с обратной стороны Луны. У меня оказалось достаточно времени, чтобы успеть подумать: «Вот оно, вот то, что мне нужно», прежде чем все развалилось. Я разделился на кусочки – именно так я себя почувствовал. В один момент я пребывал внутри, я был той самой теплой жидкостью, а в следующий момент мой мозг как бы качнулся в одну сторону, а тело – в другую. Головокружение, которое ощущаешь, глядя вниз с верхотуры отвесной стены небоскреба, охватило меня, и блаженство, которым я не успел насладиться, уступило место панике – чистейшей и острой, какой мне знавать еще не приходилось. Вместо того, чтобы унести от источника приступов тревоги и паники, героин швырнул меня в их бурлящее нутро. Всякая надежда на то, что я смогу обрести контроль над своими тревогами, улетучилась. Остался лишь страх, скребущий череп изнутри. Я вдруг уверился, что стены гостиной на самом деле картонные и за ними ничего нет, и проделай я дыру в стене напротив – обнаружу, что смотрю сквозь нее на собственную макушку, а если обернусь – увижу позади себя дыру в стене, сквозь которую можно разглядеть собственный затылок. Что случилось с окружающим миром, со всем остальным, сказать я не мог, – лишь только то, что все это исчезло. Я с трудом поднялся с дивана, но тотчас рухнул: пластилиновые ноги не держали меня. От удара челюстью о деревянный пол перед глазами взорвались звезды, но хотя героин и притупил боль, она оставалась для меня страховочным тросиком, связующим звеном с реальностью. Вечерняя порция вьетнамской снеди, взятой навынос, наполнила горячим мой рот. Я пополз в ванную, с облегчением обнаружив, что она все еще существует, но меня вырвало прямо на пол, после чего я лег на прохладные плитки, изо всех сил стараясь сфокусировать зрение на одной из них и таким образом взять себя в руки. Ничего не получалось. Плитки пульсировали – двигались ко мне и отступали, как будто меня заперли в огромном керамическом сердце. Хотелось бы мне сказать, что отключился, что ужас и дичь миновали, а потом, несколько часов спустя, я проснулся в полном сознании. Я слыхал, что у некоторых людей, принимавших «кислоту» бывали «неудачные трипы» и рассудок выдавал им пугающие зрелища; я слышал о людях, для которых косячок был преддверием паранойи, и я испытывал легкое презрение к этим обоим типам нарков, этакий снобизм «ты-пить-не-умеешь». Я не знал, что героин может выдать такой мощный эффект, но много ли исследований я провел? Те сто пятьдесят минут – те девять тысяч секунд, – которые я пролежал на полу в ванной, были настолько близки к безумию, насколько я мог представить. Во всяком случае я находился в трех футах от границы между здравомыслием и безумием на неправильной стороне. Даже после того, как самое худшее закончилось, я остался лежать там же, слишком измученный, чтобы двигаться. Ни один из тех, кому я рассказывал о своей реакции на наркотик, не мог в это поверить – ни Соня, которая забрела в ванную на следующее утро (у нее от наркотика состояние глубокого спокойствия сменилось не менее глубоким сном), ни мой дилер, от острого желания задушить которого я с трудом сдержался при следующей нашей встрече, ни Алан, мой сосед снизу, проживший, как он сам выражался, весьма пеструю жизнь и, кажется, отведавший в ней всего понемногу.
– А может, это как-то связано с твоими приступами тревоги? – ответил он.
Его предположение прозвучало, на мой взгляд, достаточно иронично, чтобы показаться правдоподобным.
– Ну, по крайней мере, ты попробовал, – подвела итог Соня, что не слишком утешило меня.
О своем опыте применения препарата она умолчала – отчасти, как я понял, потому, что мой оказался настолько пугающим, но также и оттого, чувствовал я, что ощущения Сони превзошли ее ожидания, отчего недавние ее возражения теперь, по прошествии времени, представлялись абсурдными. Не окажись мой кайф столь чудовищным, я бы потребовал от нее подробностей. А так я довольствовался ее «Это было… приятно. Очень-очень приятно». Я полагал, что на этом наш эксперимент с героином завершился и больше обсуждать нечего.
Ближе к самому финалу наших отношений, когда каждый из нас отыскивал предлоги держаться подальше от квартиры, в которой переполнено мусорное ведро, и завалена грязной посудой раковина, и общий беспорядок представляли собой почти болезненно очевидный признак того, до чего докатились наши отношения, – наступил вечер, когда Соня наконец подробно рассказала мне историю своего впадания в зависимость. Мы сидели в греческом ресторане через две улицы от нашего дома, куда нас привело редкое совпадение хорошего настроения каждого из нас. К тому времени Соня сделалась ходячим примером разрушительного действия героина. Она похудела фунтов на тридцать, не настолько, чтобы ее фигура стала по-настоящему скелетоподобной, но достаточно, чтобы мягкие изгибы лица превратились в соединения острых плоскостей. Кожа стала бледного, нездорового цвета прокисшего молока, а глаза – запавшими, с черными обводками, беспокойными. Она предпочитала носить рубашки с длинными рукавами, хотя на дворе был конец июля, и стояла жара, как в южной Калифорнии. Контуры ее индивидуальности, также подвергнувшейся разрушению, были сглажены до резких, прямых линий потребности. И наша ночь… я бы не сказал, что она обернулась такой же, как в прежние времена, потому что это не так, даже близко не так. Не знаю, покинул ли я Соню уже в своем сердце и разуме, хотя, если бы я этого еще не сделал, мой отъезд был неизбежен. Однако разговор, который мы вели, в достаточной мере напоминал те, которыми мы обычно заполняли часы, чтобы я почувствовал, как тупое лезвие ностальгии режет мою грудь. Я неоднократно спрашивал Соню, почему это произошло, как она зашла так далеко: когда нашел шприцы и пакетик с героином, спрятанные в сувенирном томике Шекспира под нашей кроватью с ее стороны; когда она вернулась в квартиру спустя три дня, в течение которых пропадала неизвестно где и не отвечала на звонки по мобильному; когда однажды в субботу утром, после того как она не вернулась домой с поздних занятий накануне вечером, я открыл дверь и обнаружил ее лежащей в коридоре, дыхание было поверхностным, а на левой половине лица разливался большой синяк? Каждый раз Соня отвечать отказывалась, предпочитая отговорки типа: «Тебе лучше не знать» или же «Так и знай: это ты втянул меня в это». На что я, в свою очередь, отвечал защитной реакцией и гневом, а это вызвало дальнейшие споры, длившиеся несколько дней, неделю.
Однако сегодня она подняла эту тему в ответ на какое-то мое глупое замечание, и когда официант принес мне тарелку гироса, а ей – греческий салат, а затем мне пахлаву, а потом – кофе обоим, Соня поведала мне свою историю, сокровенную историю, которая бросала долгую тень на последние два года нашей совместной жизни. В ту ночь мы, как будто пройдя полный круг, вернулись к тому, что было прежде, – еще до того, как сошлись и встречались за обедом, ужином или десертом и она делилась со мной своими проблемами, а я – своими. Как я и подозревал, первая порция героина ей понравилась гораздо больше, чем она ожидала или же была готова признать.
– Не обижайся, – сказала она, ковыряясь в салате. – Но это было даже лучше чем секс, лучше намного, в тысячу раз.
Я оставил это замечание без внимания, и она продолжила.
С самого начала Соне хотелось повторить, но на тот момент она в достаточной степени опасалась возможности стать наркоманкой и приказывала себе: не смей. Через несколько месяцев мы были на вечеринке в Лонг-Биче, и друг хозяина предложил ей попробовать наркотик во второй раз. (А где в тот момент был я? Не могу вспомнить.) Соня согласилась без раздумий, и только потом, когда кайф пошел на спад, она спохватилась: что же она наделала, все время при этом ощущая постоянную потребность в третьей дозе. Она пыталась уверить себя, что в конце концов с момента последнего употребления прошли два месяца, а это несомненно является доказательством того, что она контролирует ситуацию. И в течение следующих нескольких месяцев ей более или менее удавалось продолжать осуществлять этот контроль, хотя поначалу ее выдержка объяснялась тем, что а) она не знала, куда пойти, чтобы найти дозу героина. (Ведь именно я закупался пакетами с марихуаной, и хотя она знала моего дилера, ее беспокоило то, что, если обратится к нему сама, слухи дойдут до меня.) И б) она больше чем когда-либо страшилась пропасти, на краю которой, как понимала, уже балансировала.
Несмотря на свой страх, за это время она изыскала еще три возможности принять дозу, и в итоге решила, что такой способ ей не подходит. Она тратила слишком много сил, лавируя между желанием получить еще героина и ужасом перед этой потребностью. Логичнее было колоться регулярно, чем продолжать изводить себя. Если бы она могла придерживаться строгого графика, то смогла бы удовлетворять свою потребность в этом глубоком удовольствии, одновременно ослабляя страх перед зависимостью. За следующие полгода ей почти удалось осуществить свой план. Она делала себе уколы рано утром в пятницу, когда у нее был выходной, а я работал. К тому времени как я отпирал входную дверь, непосредственный эффект от кайфа у нее уже проходил. (Как же я мог не заметить?) Через парня, который дал ей вторую дозу героина, она нашла выход на надежного дилера, с этого все и покатилось.
– Не могу тебе передать, – рассказывала она, крутя на тарелке вилкой помидор, – какое испытала облегчение, когда пришла к такому решению. Это было как… как «и на земле погулять, и в рай попасть».
Однако постепенно недельного кайфа стало ей не хватать, и пришлось дополнять его второй дозой, которую она принимала поздно вечером во вторник, после того как я отправлялся спать. К шестимесячному «юбилею» своего решения начать употребление героина Соня встречалась со своим дилером уже каждые два-три дня. Поскольку нашим общим банковским счетом распоряжалась она, ей не составляло труда финансировать свою зависимость. (Лишь примерно за неделю до этого обеда я узнал, что тысячи, которые, как я не сомневался, приносили проценты, исчезли, вытесненные рядами одноразовых шприцев.) Она не могла поверить, что мне потребовалось так много времени понять, что с ней происходит. В тот день, когда я открыто поговорил с ней после обнаружения тайника в пустом Шекспире, она была убеждена: я ни за что не приму ее объяснений того, что она употребляла героин лишь изредка. Какая-то частичка ее надеялась, что я раскрою ложь и заставлю ее лечиться. Поскольку я этого не сделал, поскольку я нахмурился и сказал, что ж, хорошо, если она уверена, что может справиться с этим, она поняла, что не остановится, а я не стану чинить ей серьезных препятствий. Соня сама поразилась своей способности обманывать меня, не говоря уже о моем простодушии.
Услышав ее слова, я понял, что недостающие кусочки головоломки последних двух лет наконец-то встали на свои места и вся картина проясняется, и не менее Сони поразился своей слепоте. При других обстоятельствах мое смущение непременно уступило бы место гневу, но в эту ночь мои унижение и возмущение сдерживались видом открывшейся мне завершенной картины. За десертом Соня вкратце рассказала мне о последних нескольких месяцах своей жизни, которую охарактеризовала «типовой – для сидельца на игле». Никаких сомнений, что она наркоманка, не оставалось. И наркотик стал практически всем, что занимало ее мысли. Когда она не была под кайфом, она считала часы до «прихода» и к окончанию последнего уже предвкушала следующий. Единственный момент, когда она испытывала удовлетворение, – это первое мгновение после того, как игла находила вену и героин ядовитой змеей вползал в организм, погружая в то блаженство, которое никогда не длилось достаточно долго. Соня полагала, что не настолько плоха, как некоторые знакомые ей наркоманы. Она продолжала посещать занятия в аспирантуре, высиживать которые ей удавалось хоть и с трудом, но без кайфа, согревая себя мыслью о том, что «поправится», когда вернется домой. Она не была похожа на тех людей, которых видела лежащими на грязных матрасах в грязных квартирах в собственных нечистотах.
– Я элитная наркоша, – сказала она, и мы оба рассмеялись.
Разделив ее шутку, я на мгновение почувствовал себя ближе к Соне, чем за последние месяцы, а быть может, и за целый год. Когда я доканчивал последнюю пахлаву, она сказала:
– Теперь ты понимаешь, почему я так настаивала на аборте.
Я едва не подавился десертом. Примерно в тот период, когда употребление наркотиков перешло у Сони из разряда привычки в зависимость, у нее начались недомогания. Поначалу она думала, что дело, возможно, в героине: купила испорченную партию. Из страха отравиться ей удалось прекратить употребление на целую – весьма для нее тяжкую – неделю. Когда недомогание прошло, она поговорила с однокурсницей, медсестрой, которая, услышав о ее симптомах, посоветовала купить тест на беременность. Соня сразу поняла: вот он, ответ.
– Это было бы катастрофой, и она не должна была случиться, – сказала она.
Но все равно купила тест, а два дня спустя его положительный результат подтвердили в Центре планирования семьи. Она не рассказывала мне до тех пор, пока не перепроверила результаты и не записалась на прием для прерывания беременности. Мне тогда она представила ситуацию так: она беременна, но все в порядке, она об этом позаботилась. Новость меня не слишком удивила. С первой нашей ночи мы играли в «русскую рулетку» достаточно часто, и вот пришло время нашей удаче оставить нас. Не могу сказать, что так уж желал стать отцом, но и не отвергал этой идеи. Наши дискуссии о том, как в таком разе нам жить дальше, не продвинулись дальше «будем надеяться, что этого не произойдет». Мы оба были сторонниками «за выбор» , но я рассматривал это как вариант, но не как неизбежность, и меня поразила стремительность, с которой Соня приняла решение. У нас произошла… не то чтобы ссора, но довольно жаркая дискуссия, которая свелась к тому, что она заявила, что не готова и что это, в конце концов, ее тело. Меня удивило, насколько сам был недоволен ее решением, но я не видел, что еще мог сделать, кроме как подчиниться ему и предложить Соне посильную поддержку. Я давно признавал и утверждал, что «антиблаго» абортов необходимо для предотвращения еще большего зла, связанного с нежелательными детьми. Однако необходимость претворять в жизнь собственные слова оказалась испытанием, которого я не ожидал. За две недели до возвращения Сони в Центр планирования семьи я то и дело спрашивал ее, нет ли для нас иного выхода. Нет, отвечала она, и абсолютная уверенность в ее ответе лишь побуждала меня спрашивать снова и снова. К моменту операции она решила, что не хочет, чтобы я ее сопровождал, но попросила Сару, свою подругу, провести ее мимо группы протестующих. Позже она провела остаток того дня и весь следующий в постели – спала или лежала молча. Я приносил ей стаканы с водой, спрашивал, не хочет ли она есть, не могу ли что-нибудь предложить, но ей хотелось лишь одного – отдохнуть.
– Вот почему мне пришлось пройти через это, – подытожила она, когда официант поставил перед ней чашку кофе.
Соня и в лучших обстоятельствах не чувствовала себя готовой к рождению ребенка, а уж в сложившихся – какой еще у нее был выход? Она ведь уже употребляла, когда забеременела. Если это еще не нанесло вред плоду, это было лишь делом времени, поскольку она не могла не продолжать колоться до конца беременности. И в такой ситуации она не желала участвовать, решив, что лучше покончить с этим как можно скорее, чем ввязываться в длительный, затяжной процесс, равносильный пытке. Хотя все это дело прошлое, я едва не взялся спорить, едва не спросил: «А как насчет попыток остановиться, завязать? А как насчет попыток очиститься? А как насчет того чтобы рассказать мне правду и мы бы подумали, что сможем сделать вместе – как пара?», но я сдержался. Мне казалось, что знаю, какой услышу ответ: «А что если я не была уверена, что смогу перестать колоться? Что если я не была уверена, что хочу этого?», да и вообще – что сделано, то сделано. «Оставь», – сказал я себе.
Когда с обедом было покончено и счет оплачен, мы отправились пешком в квартиру. Соня взяла меня за руку:
– Что будет дальше? – спросил я.
– Не знаю, – ответила она. – Честно скажу: мне уже хочется завязать с этим.
– Правда?
– Правда. Кайф восхитителен, не пойми меня неправильно, он все еще прекрасен, но вот все остальное – то, что он сделал со мной, что он сделал с нами… вынести это очень трудно. Скажу банальность, но я нахожусь на той стадии, когда мне надоело чувствовать себя больной и уставшей, понимаешь? Вижу некоторых людей, которые занимаются этим дольше меня, эти мужчины и женщины, они же как призраки – я их так называю, героиновые призраки, – и я знаю, что скоро стану одной из них. Хотя… может, уже и стала. Это… Знаешь, мне страшно. Мне страшно до ужаса, когда подумаю, какой она для меня будет – попытка бросить. И я могу представить, каково оно – быть чистым, потому что я была такой раньше, и не так уж давно, я просто не могу представить, как этого достичь…
– Есть люди, с которыми ты могла бы поговорить – люди, которые этим зарабатывают на жизнь, профессионалы.
– Ну да, есть. Я просто не знаю, как это сделать.
– Я могу помочь тебе.
Она остановилась:
– Ты серьезно?
– Конечно. Как же я могу не помочь?
– Я подумала… после всего, что рассказала тебе… я вроде как решила, что на этом у нас с тобой все.
– Не стоит думать за других, – сказал я. – Если ты вправду хочешь завязать, я хочу тебе помочь.
– Даже не верится, – в ее глазах заблестели слезы. – Я не верю тебе…
– А ты поверь, – сказал я. В тот момент я и сам верил в это.

IV

Через два дня я уехал.
Утром, сообщив на работу, что болен, я занялся масштабной уборкой квартиры, очистил холодильник от банок с заплесневелыми остатками, вынес пакеты с мусором на помойку, с помощью губки и обжигающе горячей воды расправился с горой грязной посуды в раковине, «Лизолом» и «Кометом» выдраил ванну, подмел пол и вообще навел порядок. Пока я оттирал руки, саднившие оттого, что не стал натягивать лежавшие под раковиной резиновые перчатки, я почувствовал, что колеблюсь, оказавшись между двумя противоположными и непримиримыми вариантами действий. Согласно одному из них, я продолжал жить, как и прежде, оставаясь с Соней – в то время как она будет пытаться справиться со своей зависимостью, – работая над тем, чтобы распутать клубок, в который превратились наши жизни, и придать им ту форму, в которой мы могли бы жить дальше. Во втором же варианте я сбежал, бросил свою девушку и нашу совместную жизнь ради… Ради чего? Не знаю, просто чтобы сбежать. Первая перспектива казалась мне тяжкой невыносимо, вторая – душераздирающей. Я включил радио, настроенное на KUSC , в поисках музыкального сопровождения к моей уборке – какой-нибудь симфонии европейского композитора девятнадцатого века, плавные обволакивающие «приливы» и «отливы» мелодий которой отвлекут меня от маячившего передо мной выбора. Ведущий объявил особое «угощение» своих слушателей – «анти-анти-оперу» венгерского композитора Дьёрдя Лигети «Великий Мертвиарх» , которую он предоставит нашему вниманию в течение последующих двух часов в полном объеме, без перерывов. За исключением фрагмента, использованного Кубриком в 2001, с музыкой Лигети я не был знаком, но послушать было бы любопытно. Начавшись с аранжировки духовых, призванной имитировать автомобильные гудки, пьеса перешла к голосам с минимальной инструментальной поддержкой, дуэт сопрано сменился соло тенора, чье пение вдруг застряло в повторяющемся смехе. К первому тенору присоединился второй. Я не смог разобрать, на каком языке поют (венгерском?), но в какой-то момент четко услышал, как первый тенор воскликнул: «Все, мы в полной заднице!» Позже оркестр разразился безумной композицией духовых и струнных инструментов под грохот ударных. Вместо того, чтобы отвлекать внимание, музыка стала как бы иллюстрацией моих эмоций: скрипки, звуки труб, ударных и струнных вихрились, бились друг о друга, пока, наконец, я не выключил радио.
Во второй половине дня я изучал предложенные Интернетом варианты лечения и обзванивал различные учреждения, остановившись наконец на расположенной поблизости поликлинике: можно записать Соню на прием на следующей неделе и, что самое главное, там готовы принять ее аспирантскую страховку. Поход в супермаркет пополнил холодильник готовыми салатами, контейнерами с хумусом, пакетами с лавашом и целой жареной курицей. Я снял нашу постель, собрал простыни и другое скопившееся белье и отправился в прачечную, откуда позвонил отцу, пока трио больших стиральных машин стирало и сушило наши с Соней вещи. Отец всегда приятно удивлялся, когда я ему звонил, и каждый раз я не мог решить, насколько он искренен, но сегодня нашел его реакцию утешительной.
– Приедешь ко мне? – спросил он.
С этого вопроса он начинал все наши телефонные разговоры, я же по обыкновению отвечал, с некоторыми вариациями: «Сейчас никак, занят по горло – учеба, работа, что угодно…»
Однако на этот раз я ответил:
– Вообще-то я хотел спросить тебя о доме в Уилтвике.
– Что именно?
– Там сейчас живет кто-нибудь? – иногда друзья отца заселялись в его дом на неделю-другую.
– Сейчас нет. А что? Хочешь отправиться туда со своей девушкой в романтическое путешествие?
– Нет.
В этом единственном слоге он услышал достаточно, чтобы спросить:
– Понятно. Что, плохо дело?
– Ну да.
– Хочешь, я подъеду?
В течение долгого момента мне хотелось сказать «да», поведать ему обо всем и попросить, чтобы отец все исправил, как он делал, когда я был ребенком. С глазами, полными слез, охрипшим голосом я сказал:
– Все в порядке. Просто мне… мне нужно, чтобы какое-то время между нами была некоторая… дистанция.
– Дистанция в целый континент.
– Ну, да.
– А с деньгами у тебя как, порядок? Как будешь добираться туда?
– Пока хватает. Я планирую поехать на машине. Думаю, дней за пять управлюсь, может, и быстрее.
– Уверен, что не хочешь, чтобы я подскочил туда? Могу забрать тебя, поедем вместе.
– Да все нормально, – ответил я. – Спасибо, в этом нет необходимости.
– Хорошо, – сказал отец, но тон его голоса давал понять, что все совсем не хорошо. Он продиктовал мне телефон агента по недвижимости: – Позвони ей, когда приедешь. А я ее предупрежу, чтобы ждала тебя.
– Обязательно, – пообещал я. – И… спасибо, папа!
Пока сам не услышал, как сказал это, я не чувствовал в себе абсолютной уверенности, что уеду. Как только эти слова слетели с языка, я почувствовал мощный прилив облегчения и понял: это именно то, что я собираюсь сделать. К тому времени, когда я вернулся в квартиру на своей машине, полной теплого после сушки белья, Соня уже пришла с учебы, поэтому, чтобы собрать сумку, мне пришлось ждать, пока она уснет. За несколько часов до этого я рассказал ей о лечебном центре, в котором организовал ей встречу, – она проявила к новости осторожный интерес. Мы обсудили, стоит ли звонить ее родителям, которые жили за пределами Портленда и с которыми она разговаривала довольно редко. Соню удивила такая тщательная уборка всей квартиры, пополнение запасов в холодильнике, и на лице ее промелькнула тень сомнения, но я заверил: так ей будет легче справляться с изменениями, которые она запланировала, не беспокоясь обо всем остальном, – и это было правдой, но существенно не полной. О своем скором отъезде я даже не заикнулся.
Я уехал следующим утром, дождавшись, когда Соня отлучилась на несколько часов. Последнее, что я сделал, когда отнес сумку в машину, – деактивировал свои учетные записи электронной почты и отказался от услуг сотовой связи. Правда, у Сони оставался номер телефона моего отца, но я был вполне уверен, что он не проболтается о моем местонахождении. Я не помнил точно, что именно, помимо общего расположения, рассказывал Соне о доме в Уилтвике, но этого, по-моему, было слишком мало, чтобы она могла вдруг очутиться на его пороге. Уходя, я положил свои ключи от парадной и нашей квартиры на кухонный стол, что, как я полагал, возвестит о моем уходе, а также станет заменой любого самооправдательного письма, которое я мог бы оставить.
Чего не могли сделать зубцы бороздок ключей, так это объяснить причину, по которой я подошел к своей машине, забрался в нее и направился к шоссе I-10 – именно сейчас, когда казалось, что Соня совершила или вот-вот совершит тот прорыв, которого я с отчаянным, все возрастающим нетерпением ждал в течение последнего года. И хотя этот вопрос не заставил меня повернуть обратно, он преследовал меня, пока я сменил I-10 на I-15, по которому отправился на северо-восток из Калифорнии в Неваду, через песчаные просторы, испещренные зелеными и коричневыми пятнами кустарников, за которыми вдали, на самом горизонте зубрились острыми вершинами горы. Я обогнул стороной Лас-Вегас, который Соня всегда мечтала посетить, а я всякий раз отмахивался, ссылаясь на мнение отца, – мол, Вегас представляет собой то, что ты получаешь, когда лишенные воображения люди дарят тебе свою версию рая. Шоссе I-15 привело меня в Юту через северо-западный угол Аризоны. К этому времени солнце уже багровело на нижнем краешке неба.
Почти без сна проведя ночь в зоне отдыха, я продолжил активный разговор с самим собой о своих мотивах, когда свернул на 70-е шоссе и поехал на восток в горы Колорадо. В Денвере я свернул на 76-е шоссе, приведшее меня в Небраску, западная часть которой показалась более засушливой и скучной, чем я ожидал. 76-е я сменил на 80-е и поехал по нему через Омаху через земли, постепенно зеленеющие по обе стороны шоссе, до Айовы, где я спал уже намного лучше, устроившись в «Мотеле-6» в Де-Мойне. Проехал я уже больше, чем когда-либо прежде, почти две трети пути через Соединенные Штаты, и когда лежал в кровати в отеле, мне казалось, будто все еще продолжаю мчаться вперед. Тем не менее, когда дремота уже начала одолевать, мне вдруг почудилось, будто нет никакого преодоленного мной расстояния, что если я вот сейчас повернусь, то увижу рядом с собой спящую Соню. Я понял что это проявление нескончаемого спора, что вел с самим собой и который в начале дня сделался таким истовым, что полицейский штата Небраска, уверенный, что поймал меня за разговором по мобильному во время вождения, остановил меня, и какое-то время ушло на заверения его в том, что в моей машине сотового телефона нет. Тем не менее, я мог поклясться, что ощущал вес Сони, прогибающий матрас у меня за спиной, пока не повернулся убедиться в своем одиночестве.
Рано утром третьего дня, когда я отбыл из Айовы в Иллинойс, обогнул южную оконечность озера Мичиган и продолжил путь в Индиану и дальше за Огайо, я подумывал, не уйти ли мне с трассы на следующем съезде и, повернув, помчаться обратно в Лос-Анджелес, где, как я надеялся, Соня не восприняла мой уход как побуждение отказаться от своего плана покончить с наркотиками. Горе, темное и глубокое, как океанское дно, навалилось на меня, залило глаза слезами, которые я то и дело вытирал. Я произносил вслух то, что уже стало литанией, оправдывающей мой отъезд, – перечень разрушений, которые зависимость Сони внесла в нашу жизнь, в сочетании с банальными словами заботы о себе. Это ничуть не облегчило мою печаль, сконцентрированную в трех простых словах, которые я словно наяву слышал из уст Сони: «Ты предал меня». Как бы ни был я убежден в истине этих слов – охватывавшей целый ряд действий, начиная с того, что это я настоял на том, чтобы она тоже попробовала героин, и заканчивая моим бегством через всю страну, – снедаемый стыдом, тоской и сожалением из-за них, я, тем не менее, продолжал двигаться на восток, сменив I-80 на I-90 к западу от Кливленда. Я надеялся завершить путешествие в тот же день и купил на большой стоянке для грузовиков сотовый телефон, чтобы позвонить управляющему имуществом моего отца и сообщить о моем скором прибытии в Уилтвик. К тому времени, когда я пересек северо-западный угол штата Пенсильвания и въехал в штат Нью-Йорк, мои веки сделались опасно тяжелыми, и я решил, что безопаснее будет сейчас найти мотель, а путешествие закончить завтра. К востоку от Баффало я остановился в еще одном «Мотеле-6», делившем парковку с рестораном «У Денни», где мой урчавший желудок настоял на том, чтобы я отужинал, несмотря на поздний вечер. Я оставил сообщение на телефоне менеджера по недвижимости, чтобы он ждал меня во второй половине дня, а затем пешком пересек парковку, по-прежнему ощущая в себе инерцию движения, – будто огромная рука подталкивала меня к светящимся окнам ресторана.
Я попросил большую чашку кофе без кофеина, надеясь что его вкус и запах обманут тело и заставят бодрствовать достаточно долго, чтобы успеть умять обильный завтрак, который я также заказал, и при этом не перебьют мне сон по возвращении в номер мотеля. Я достиг той степени усталости, когда кажется, что все вокруг как будто идет по кругу – словно ты на карусели, замедляющей ход или только разгоняющейся. Без смартфона мне нечем было занять свое внимание в ожидании яичницы с ветчиной, поэтому я, потягивая кофе без кофеина, рассматривал своих «собратьев» по вечеру – поздних клиентов ресторана. Если бы какой-нибудь современный Эдвард Хоппер  захотел бы написать обновленную версию «Полуночников», он вполне мог бы прихватить свой блокнот для эскизов в подобное местечко. Хозяйка студенческого возраста все время возвращалась к своему рабочему месту и телефону: стремительные движения ее больших пальцев по экрану и хмурое выражение лица навели на мысль о продолжающемся и, вероятно, неприятном разговоре по крайней мере с одним человеком. Две официантки обслуживали клиентуру, состоящую в равной степени из дальнобойщиков и студентов колледжей: первые сидели поодиночке, склонив козырьки бейсболок к телефонам, вторые – группками от двух до пяти, их бормотанье изредка перемежалось смехом. Официантка, принявшая мой заказ, казалась на несколько лет старше меня, ее изъязвленное шрамиками от угрей лицо покрывал толстый слой косметики, волосы были окрашены в пурпурный цвет, пальцы правой руки унизаны серебряными кольцами. Ее коллега была примерно того же возраста, в больших круглых очках, с темно-русыми волосами, затянутыми в тугой хвост. В ресторане сидели еще несколько посетителей немного иного типа – пара молодых мужчин: стрижки бобриком, белые классические рубашки и черные галстуки выдавали в них либо миссионеров, либо коммивояжеров; и пожилой мужчина в помятом белом выходном костюме, мятой белой сорочке и паре начищенных туфель из красной кожи с черными шнурками. Туфли-то и привлекли мое внимание. В мягком свете ресторана они сияли, как яблоки в карамели. И его костюм, и сорочка были разного качества, что казалось странным. Продолговатое лицо бороздили морщины, нос картошкой, светлые волосы заметно редели, поднимаясь к розовой макушке, а подбородок как бы перетекал в шею, представлявшую собой скопление рыхлой плоти. Взгляд слезящихся глаз казался расфокусированным, под ними набухшие мешки. Если бы мой гипотетический Хоппер взялся рисовать именно его как образчика ночных завсегдатаев, он мог бы поместить этого человека в угол, зная наверняка, что взгляды зрителей будут неодолимо притягиваться к его обуви, этим брызгам ярко-красного, словно свежая кровь, на холсте. Я старался не смотреть на его туфли так уж откровенно или, по крайней мере, сдерживать себя, но усталость притупила мои манеры. Не сразу до меня дошло, что человек заметил мое внимание и уже сверлил меня изучающим взглядом; едва заметив это, я отвернулся, щеки мои пылали.
Когда мне принесли еду, я жадно набросился на нее, чувствуя, как голод придает вкуса солоноватой ветчине и водянистым яйцам. После того как официантка унесла опустевшую тарелку, я отказался от предложенного ею десертного меню и попросил счет. Пока она его готовила, я откинул голову к спинке сиденья и прикрыл глаза. Стол дернулся, испугав меня. Я предположил, что его задела официантка, но, открыв глаза, увидел обладателя красных туфель, скользнувшего на сиденье напротив. Он источал жуткую вонь. От него несло как от яичного салата, полежавшего неделю на солнцепеке, – удушливой смесью уксуса и серы, из-под которой сочился слабый запашок затхлости. Он ударил правым локтем о край стола и положил руки на его поверхность ладонями вниз.
– Прошу прощения? – подал голос я.
– Ты смотрел на мои туфли, – заявил он, голос его был густым от мокроты.
Отрицать было бессмысленно. Я видел, что он наблюдает за моей реакцией.
– Смотрел, – кивнул я. – Они весьма… примечательны.
Он просиял:
– Секрет кроется в материале. Правый – душа того кардинала… как там его звали? Ну, тот, который в Бостоне защищал всех педофилов. Не в курсе? Впрочем, это не так важно. Сомневаюсь, что тебе знаком и товарищ, которого я ношу на левой ноге. Он руководил силами безопасности в Южной Африке, когда апартеид в той стране был законным. Суть в том, что души у таких грешников одновременно и прочны, и гибки. Все дело в излишней уверенности в своей правоте. Такая обувь служит вечно – ну, может, не в буквальном смысле вечно, однако пара таких туфель позволит мне несколько раз пройтись по Земле туда и обратно.
Я даже растерялся, не зная, что отвечать ему. Либо мужчина замысловато пошутил, скаламбурив насчет душ и подошв , либо он психически нездоров; я же чувствовал себя слишком уставшим, слишком изнуренным во всех отношениях – физически, морально, духовно, – чтобы дискутировать с ним. Я не нашел ничего лучше, проговорив:
– Хм. Это… интересно. Не сочтите за грубость, но я весь день провел за рулем, и сейчас мне крайне необходимо поспать.
Официантка все еще не принесла мой счет, но я мог попросить его на кассе. Я сделал движение, намереваясь выбраться из-за стола.
Одной фразой мужчина остановил меня:
– Непременно передам от тебя привет Соне.
Горло мне будто сжала чья-то рука:
– Прошу прощения?
– Она поняла, – сказал он. – В ту же секунду, как увидела на столе ключи, она поняла . Она пыталась убедить себя, что ошибается, да что толку! Все, что ты сделал предыдущим днем, – ну, это же очевидный поступок человека, готовящегося сбежать, бросить ее, пытающегося успокоить свою и без того нечистую совесть, убедившись, что в холодильнике достаточно творожка, а туалет выдраен. Ох, как же она разозлилась! Из всех случаев, когда ты мог вскинуть вверх руки со словами: «Все, с меня хватит!», ты выбрал именно этот – когда она сказала тебе, что хочет измениться! «Ладно, – подумала она. – Отлично!» И позвонила своему дилеру. Недавно она удалила его номер из своего телефона, но, конечно же, не забыла его. Она поехала к нему домой, к его игле, которую он держал наготове для нее. Можно предположить, он знал, что делал, когда готовил дозу, – это повышает вероятность того, что в произошедшем потом есть его вина. Он впустил Соню в свой притон, где выдал ей шприц. Вообще-то он не позволял купившим у него продукт употреблять у себя дома, однако ради такого давнишнего и надежного клиента как Соня был готов сделать исключение. На его кожаном диване она и укололась. Она расслабилась. Ее дыхание замедлилось. Ее пульс, зачастивший в тот момент, когда она увидела твои ключи, наконец-то успокоился. А затем она умерла.
С пересохшим ртом я спросил:
– Кто вы?
Будто не услышав меня, источавший зловоние незнакомец продолжил:
– Дилер сразу же понял, что она скончалась. Проверив ее пульс, дабы убедиться окончательно, он стащил ее на пол и принялся делать искусственное дыхание. Это, казалось бы, указывает на то, что он не несет ответственности за ее кончину, хотя кто знает? Быть может, он просто запаниковал. Так или иначе, ему удалось «перезапустить» сердце Сони. Она оставалась без сознания и не реагировала, поэтому он отнес Соню в ее машину и помчался в ближайшее отделение неотложной помощи. Он привез ее в больницу, крича, что ему нужна помощь, что с его девушкой что-то неладное. Выглядело весьма драматично. Как только медсестры забрали Соню и уложили на носилки, он сказал, что ему надо припарковать машину, и был таков. Он поехал на другой конец города, на свалку, где работал еще один из его постоянных клиентов. В обмен на бесплатную месячную поставку любимого наркотика – оксиконтина – этот тип согласился «скормить» машину Сони компактору. В багажнике дилер оставил сумочку и телефон Сони – предметы, по которым можно было бы определить личность хозяйки. Он остался понаблюдать, как прессуют машину – он все делал тщательно, – и по окончании клиент отвез его домой… Соня, однако, не выжила. О, сердце ее продолжало биться, но мозг отключился, душа отлетела…. Ко мне.
Несколько мгновений я твердо полагал, что человек передо мной – частный детектив, нанятый родителями Сони для того, чтобы найти меня, но моя уверенность сменилась другой: это представитель более зловещей профессии, громила или киллер, нанятый наказать человека, ответственного, по их мнению, за состояние их дочери. И первое, и второе казалось лишенным всякого смысла. Родители Сони не могли знать о ситуации, описанной незнакомцем. Да, он не случайно упомянул, что дилер уничтожил удостоверение личности Сони. У персонала больницы, в которой она оказалась, не было никаких подсказок, по которым они могли бы установить ее личность и, следовательно, узнать, кому о ней сообщить. Если только этого человека не нанял Сонин дилер: кто точно знает, что она рассказала ему во время телефонного звонка и последующего визита к нему домой? Я замечал, что все, кто когда-либо снабжал меня запрещенными веществами, проявляли нечто большее, чем легкую паранойю. Возможно, что-то, о чем Соня упомянула в разговоре со своим дилером, побудило его подмешать какую-то дрянь в наркотик, который он приготовил для нее, и пустить по моему следу наемного убийцу. Вот только… как этот смердящий человек нашел меня? Может, в какой-то момент мою машину вскрыли и установили устройство слежения? Когда? Времени для этого не было. Интуиция молчала. И все же, несмотря на странный внешний вид, красную шелушащуюся кожу на щеках, крошки перхоти на волосах, от мужчины исходила угроза, зло одновременно всеобъемлющее и глубоко личное, нацеленное на меня, как лазерный прицел винтовки, спусковой крючок которой он готов был нажать дрожащим от нетерпения пальцем. Станет ли он пытаться что-нибудь сделать здесь? Ресторан – место слишком людное для какого-либо акта насилия, не говоря уже о том, что руки свои мужчина держал на столешнице в открытую. Было ли это ритуалом наемного убийцы, официальным уведомлением своей потенциальной жертве о причине ее неминуемой гибели? Завершится ли на парковке мотеля или в моем номере то, что началось здесь? Или он заставит меня отвезти его туда, где мое тело не найдут?
Он прервал мои размышления, заметив:
– Она у тебя за спиной.
– Кто? – я оглянулся, но из-за высокой спинки сиденья (мы с ним находились в этаком подобии кабинета) я ничего не увидел.
– А о ком мы говорили? Ты либо устал, либо просто… глуп.
– Соня?
– Ты внимательно слушал.
– Но вы же сказали, она умерла.
– Именно так я и сказал. А еще сказал, что ее душа покинула тело, отколь перешла в мое владение.
– Не понимаю…
– А я думаю – понимаешь, – сказал мужчина. – Ты понимаешь все, что я говорю. Тот случай, когда трудно принять услышанное, поверить в него. Дело, честно говоря, обычное.
Он был прав. Я сглотнул.
– Вы это, наверное… не всерьез.
– Почему бы тебе не заглянуть в соседний полукабинет – вот тогда и решишь, насколько я серьезен.
Я повернулся, помедлил, размышляя, не уловка ли это, чтобы отвлечь меня от убийственного удара.
– Смелее, – подбодрил он. – Я никуда не уйду.
Поскольку он сказал, что Соня находится позади меня, у меня возникло отчетливое впечатление, будто в соседнем полукабинете кто-то сидит спиной ко мне. Это впечатление могло быть не более чем результатом гипноза низкого уровня: мой уставший мозг отреагировал на чувство вины и ужас, вызванные рассказом этого человека, и разбудил во мне ощущение присутствия там, где его не было; или еще проще: звуки, которые, как мне казалось, я улавливал, мог издавать человек, не имеющий к происходящему никакого отношения и всего лишь наслаждающийся поздней трапезой. Не сводя глаз со смердящего, я придвинулся к краю своего сиденья и высунулся в проход, вывернув шею, чтобы как можно незаметнее заглянуть в полукабинет за спиной… лишь для того, чтобы резко отшатнуться от увиденного и соскользнуть на противоположный конец своего сиденья, ударившись головой об оконное стекло. В дальнем углу полукабинета за моей спиной я увидел того же человека, что сидел напротив меня. Все в нем было абсолютно идентично тому, кто рассказал мне о том, что владеет душой Сони, – от помятого белого пиджака, от складок на белой рубашке, от редеющих волос, прилипших к розовой коже головы, до слезящихся глаз, которыми он смотрел на меня, до его рук, раскинутых на столе. Несказанно пораженный увиденным, я смог разглядеть лишь правую руку человека, сидевшего с ним, – она тоже лежала на столе. Серебряный браслет на запястье мог быть тем самым, что любила носить Соня (его я подарил ей на наше первое совместное Рождество), но я не видел браслет достаточно долго, чтобы быть уверенным, что это именно он. Ни за что на свете я бы не стал пытаться взглянуть еще раз; сердце колотилось о грудную клетку с такой силой, что было больно.
– Убедился? – поинтересовался мужчина.
В отчаянии я поискал взглядом официантку, но ее нигде не было. На самом деле, за исключением пары, которую я мельком увидел в соседнем полукабинете, ресторан оказался пуст. Более того, остальные кабинки виделись мне какими-то плоскими, двухмерными, словно бывшими частью большой искусно выполненной картины. Я посмотрел в окно, к которому прижимал голову, и не увидел за ним ничего, кроме темноты.
– Кто вы? – снова спросил я.
– Хочешь продолжим? – спросил он мрачно.
– Но это же бред какой-то…
– «Каждому человеку в его смертный час является дьявол», – процитировал мужчина. – Разве не так говаривал двоюродный прадедушка Майкл?
– Так, да только я не верю в дьявола. Или в бога – ни в того, ни в другого.
– А какая мне разница?
– Я просто… я хочу сказать, чего ради дьяволу возиться со мной?
– Чего ради дьяволу возиться с кем-то из вас? – сказал мужчина. – Вы отвратительные, мерзкие смеси пневмы  и этого, – мужчина поднял руки, скривив губы при виде струпьев на костяшках пальцев, растрескавшихся и пожелтевших ногтей, – этих отбросов, этих экскрементов, – он опустил руки. – Никогда не постигал смысла вашего сотворения. Нет, неправда. Я знал, чего добивался Яхве, пытаясь использовать искру, чтобы возвысить грязь, пытаясь использовать грязь, чтобы изменить искру, сделать ее способной развиваться и приспосабливаться. Эта концепция казалась мне отвратительной, совершенно неприемлемой. В этом заключалась изрядная доля причины нашей… размолвки. Причина – в вас ,– сказал мужчина, вынырнув из воспоминаний, прижимая руки к рубашке. – Все, до единого из вас, дворняги . Знали бы вы, какой ценой вы обходитесь мне, что я потерял из-за вас .
– Рай, – догадался я.
Несмотря на бешено колотящееся сердце, я не мог поверить – нет, как сказал этот человек, я не мог принять этого. Быть может, я сплю? В любой момент я могу почувствовать, что меня трясут за руку, и открою глаза, и увижу склонившуюся надо мной официантку? В прошлом, бывало, я уже окунался в яркие сновидения, казавшиеся настолько реальными, что, проснувшись, никак не мог разрушить их чары; хотя не вспоминался мне ни один сон, в котором бы фигурировал такой резкий запах. Скорее всего, я сейчас переживал психотический срыв – следствие тяжкого бремени вины и угрызений совести. Однако соображал на удивление ясно для человека, чей разум буквально распадался на части, но, возможно, в этом не было ничего необычного. Перспектива разрушения разума казалась мне ужасной, хотя по сравнению с альтернативой пребывания в разгаре беседы с самим Дьяволом, – бесконечно предпочтительной.
– Бог, – говорил мужчина, – Яхве гнет свою линию, утверждая, что он единственный и неповторимый, но ведь все мы были богами, не имеющими себе равных обладателями силы, мудрости и красоты. Для любого существа этого должно было быть достаточным. Так оно было и для меня. Но Яхве всегда оставался творцом и, прельщенный и завороженный возможностями, всегда стремился создать что-то новое. А я относился к нему с пониманием, шел навстречу его планам, помогал в создании концепции космоса, которую он хотел воплотить в бытие. Я потакал  ему, поддерживал его – так помогаешь старшему брату собирать аквариум или террариум. Я всегда знал, что материальная жизнь входит в его планы, но, честно говоря, шансы против возможности ее развития были настолько высоки, неисчислимо  высоки, что меня это совсем не беспокоило. Возможно, несколько одноклеточных организмов и смогут эволюционировать на нескольких миллионах планет, и этим, полагал я, он удовольствуется. Однако математика… он что-то сотворил с уравнениями, подделал их. Несомненно подделал, потому что его Вселенная взорвалась жизнью. Буквально сразу же активизировалась эволюция, и в мгновение ока космос наполнился множеством сложных многоклеточных существ. Их многообразие пришлось мне не по вкусу, однако оно понравилось Яхве, заняло его, и я с радостью предоставил его новому занятию. Только когда он предложил поделиться пневмой , божественной искрой, с некоторыми результатами его эксперимента, я понял, что дело зашло слишком далеко. Понял и то, что он вынашивал эту идею с самого начала. Порочность, извращенность его намерения вызвали у меня отвращение. Его самоуверенность оскорбила меня. Пневма  не принадлежала ему, он не мог использовать ее так, как хотелось ему. Она была нашей , нашим общим достоянием, которое нельзя было тратить впустую на всяких там животных . Он настаивал на своем, я упорствовал, как и многие из нашей «компании», но их было недостаточно для избежания конфликта, войны. И снова математика: числа Яхве превосходили мои. Я проиграл и, как следствие, – был изгнан.
Глаза его потеряли фокус, как будто он рассказывал историю, утратившую новизну от неоднократных повторений. Детали немного отличались, но общая канва оставалась знакомой.
– В ад, – договорил я.
– Сюда, – сказал он и повел правой рукой, как бы охватывая окружавшую нас двухмерную бутафорскую обстановку, – в эту темницу материи, случайностей и перемен, болезней и тлена. – Его взгляд остановился на мне. – Вам не дано оценить, насколько мало это место заточения, насколько оно ограничено. Несомненно, Яхве полагал, что таким образом обучает меня, дает мне возможность познать его космос изнутри, но все, что он сделал, – лишь подкрепил мои умонастроения. Я исходил эту вселенную вдоль и поперек. Я искал его научные эксперименты, его гибриды  как в этом мире, так и в миллионах других. Я наблюдал за ними. Я общался с ними. Ничто из увиденного мной не убедило меня в ошибочности моих первоначальных опасений. Наоборот, только разозлило еще больше. Выходит, меня изгнали из-за вас . Я принялся доказывать Яхве ошибочность его путей. Это оказалось непросто. Независимо от различий во внешнем облике, вас, тварей, легко подкупить, развратить. Вы жаждете  этого. Правда, больше удивляет, когда кто-то из вас демонстрирует нечто могущее сойти за добродетель. Вы доказали точку зрения Яхве: на пневму могут влиять действия ее материальной «привязки». Ее можно деформировать, сбить с пути, заставить повернуться против самой себя, а как только ее связь с хозяином разорвется, она сделается статичной и не станет стремиться воссоединиться со своим первоисточником. Я собрал эти деформированные искры и изучил их. Я опрашивал и допрашивал их; я их расчленял, сшивал вместе и вновь разрезал. Я обнаружил некоторое сходство между типами продемонстрированных ими искажений, что побудило меня классифицировать их. Я экспериментировал с ними, исследуя возможности их использования.
– Ваши туфли, – сказал я.
– Туфли, носки, костюм, рубашка и нижнее белье, – мужчина кисло усмехнулся. – Не говоря уже о завтраке, обеде и ужине, а также о случайных перекусах.
– Вы поедаете людей?
– Я поглощаю пневму ,– гнусно ухмыляясь, ответил он. – Хотя, это не совсем точно. Искра не может быть съедена в буквальном смысле этого слова. Однако ее можно заключить в себя и использовать ее силу.
– Выходит, все… все проклятые внутри вас?
Он кивнул.
– Да ладно, не прикидывайся таким удивленным. Насколько я помню, ты потратил немало времени на изучение меня, моих образов и описаний. Несомненно, ты помнишь изображение ада в виде огромной огненной пасти.
– И все они пребывают в сознании?
– Можно и так сказать.
– А как насчет других демонов? Какова их роль во всем этом?
– Их я съел первыми, – махнул рукой мужчина. – Ты понимаешь, о чем я.
– Почему? Они же были на вашей стороне, не так ли?
– Так. Тем больше причин добавить их силы к моей.
– Значит, ваш план, – сказал я, – накопить достаточно энергии… для чего? Для матч-реванша с Богом?
Брови мужчины опустились:
– Не уверен, что мне нравится твой тон, – заметил он. Из-под пола донесся звук, напоминающий скрежет огромных шестерен, и сотряс стол.
– Прошу меня извинить, – я поднял руки вверх. – Не хотел показаться неучтивым. Я просто не понимаю…
– Что ж тут непонятного, – скрежет стих. – Преимущество Яхве передо мной – это пневма . Она реагирует на него как ни на кого другого. Это первое противоречие, коллизия, самовосстанавливающийся источник. Кое-кто из моих недалеких коллег настаивали, что это есть то же самое, что и Яхве, но это абсурдно. Вне зависимости от этого он наделен превосходящей силой. Однако это та сила, от которой он постоянно «отслаивает» частицы, чтобы привить их своим многочисленным творениям. Он разбрасывает «батарейки» по всему космосу, чтобы каждый смог их подобрать, – уже целую вечность. Я еще не достиг своей прежней силы, но это уже не за горами. К тому времени, когда я обрету прежнюю мощь, я уже буду в процессе ее преодоления.
– Знает ли Бог об этом вашем процессе?
– Яхве было бы трудно не знать этого, учитывая, что он не может не обращать на меня внимания.
– Вы не боитесь, что он вас остановит?
– Пока он не предпринял никаких шагов в этом направлении. Признаюсь, мне бы очень не хотелось встретиться с ним лицом к лицу в моем нынешнем состоянии, хотя я уже не такой, каким он меня когда-то знал. За миллиарды лет, прошедшие с момента нашего столкновения, я сам стал космосом. Для Яхве я могу предстать более трудной задачей, чем он ожидает.
– Так вот к чему наш с вами разговор, – сказал я. – Значит, вы можете сказать, чего мне ожидать? – Мне пришла в голову мысль: – Вы говорили с Соней? Что вы ей сказали?
– Говорил, – ответил он. – Напоследок я разговариваю с большинством из вас – достаточно для того, чтобы в значительной степени оправдать слова твоего двоюродного прадеда. Результаты этих моих бесед, как правило, неутешительны, но время от времени мне попадается человек, способный даже ненадолго развлечь меня. С Соней Рэй мы встретились, когда она лежала за дверью твоей квартиры, на левой распухшей половине ее лица расцветал огромный синяк. Она когда-нибудь рассказывала тебе, как ее угораздило заработать его? Не рассказывала, ведь так? История интересная, хотя и гаденькая. Что же касается темы нашей с Соней беседы… Ну, большая часть ее конфиденциальна, хотя я и сообщил ей, что ты собираешься ее предать.
Грудь мою словно окатило ледяной водой:
– Что?
– Да только она не поверила мне, возразив с таким пылом, на какой была способна, учитывая количество героина, напитавшего ее мозг. Уверен, ее преданность покажется тебе весьма трогательной. Однако это было глупо. Глупо и печально. Любой сердцеведец – тот, кто хоть немного разбирается в человеческой натуре (в частности, в твоей), – мог бы предсказать твой уход.
По моим щекам побежали слезы.
– Соня… она… Соня никогда не рассказывала мне о вас.
– А никто никогда не рассказывает, – сказал мужчина. – Подавляющее большинство тех, кому доводится повстречаться со мной, выбрасывают это событие из головы. Те немногие, кто помнит, предпочитают ни с кем не обсуждать нашу встречу. Меньшая часть из них рассказывает обо всем, а потом шаркают по коридорам психушек.
– Но зачем? – я вытер глаза. – Зачем продолжать эти разговоры? Вы, наверное, наслушались уже всего, что только можно вообразить.
– Это только так кажется. Если в общих чертах, то, пожалуй, так и есть. Однако когда дело доходит до конкретики, там-то я и живу. Раз уж тебя держат в неволе, находишь развлечения там, где это возможно. Средства, с помощью которых каждый из вас злоупотребляет той искрой, которую Яхве растратил на вас, бесконечно занимательны. Каждый обмен мнениями еще больше подтверждает мое первоначальное возражение против передачи вам пневмы – это и радует, и в то же время приводит в ярость. Ну как я могу устоять против возможности помучить вас.
– Какое же это мучение, если люди, которых вы мучаете, потом забывают об этом?
Мужчина поднял правую руку с вытянутым указательным пальцем – учитель, поправляющий невнимательного ученика.
– Я не говорил, что вы забываете наши встречи. Я сказал, что вы выбрасываете из головы воспоминания о них. Подавляете их. Ты же знаешь, как работает подавление: то, что изо всех сил стараешься не признавать, тем не менее оказывает на тебя влияние. Как только взгляд Сони упал на ключи, она поняла их значение, частичка ее вспомнила мое предсказание, отчего боль, охватившая ее, стала еще сильнее.
– Что привело к ее смерти.
– Только не надо пытаться свалить все на меня, – сказал мужчина, но что-то в его манере, мимолетное изменение выражения лица, говорило о том, что он очень рад своей причастности к гибели Сони. – Все вы сами делаете свой выбор. Хотя, если бы я хотел свалить вину на кого-либо кроме самой Сони…
– Вы назвали бы меня, – закончил за него я.
– Ну наконец-то проблеск разума.
Я не нашелся что ответить. Хотя я сопротивлялся этому, но в тот момент, когда слова слетели с моего языка, меня самого ошеломила их точность.
– Это не освобождает Соню от ответственности за свои действия, – сказал мужчина. – Предлагаю предоставить ей право самой принять решение. Более важный вопрос таков: воткнула бы она себе иглу в вену, если бы ты ее не бросил? Подозреваю, ответ тебе известен.
Я кивнул.
– В таком случае, какова степень твоей вины?
– Соня была наркоманкой, – проговорил я наконец. – И собиралась сделать все, что собиралась.
– Как, по-твоему, я могу поверить в это, если ты сам явно не веришь?
– Я…
– Не говоря уже о том, кто именно вводил шприц в ее вену? От этой иглы до той, которую на днях медсестра использовала для капельницы, – тянется прямая ниточка связи. Нет, боюсь, ты крепко в этом замешан.
– Так что же мне делать?
– А вот это уже не по моей части, – ответил он. – Хороших вариантов для тебя не вижу. Можно развернуться и лететь во весь опор в Калифорнию. Можно найти больницу, в которой лежит тело Сони, опознать ее для персонала и связаться с ее семьей, объяснить им, что случилось с их дочерью. (Тебе решать, насколько сильно ты захочешь оправдать себя в случившемся.) Можешь посидеть с ними, пока будут приходить и уходить специалисты в белых халатах, а родственники – молиться о чуде, явиться которому не суждено. Когда организм Сони откажет во второй раз и медики не сумеют реанимировать ее, можешь обнять ее мать и отца и плакать вместе с ними, лгать им, что их дочь в лучшем мире, хотя сам знаешь, где она на самом деле. Можешь отыскать ее дилера, ранить или даже убить его, пытаясь смыть свою вину… А можешь просто уйти отсюда, сесть в машину и продолжить свой путь. Сердцу Сони недолго биться, и ее останки захоронят в пронумерованной могиле. Ее родители никогда не узнают, что случилось с их дочерью, но ты можешь решить, что им лучше этого и не знать. – Мужчина сложил руки.
– Откуда мне знать, что все это правда? – спросил я.
– Ниоткуда. Я ведь могу запросто и солгать тебе. Разве Лжец не одно из моих прозвищ? Если ты меня подозреваешь именно в этом, тогда существует один способ убедиться: вернись в свою бывшую квартиру и постучи в дверь. Если Соня ответит, можешь уходить с чистой совестью. Ну, или со слегка почищенной. При условии, конечно, если ты сразу уйдешь и не будешь втянут в… – он облизнул потрескавшиеся губы, – …во все это. Ведь поскольку ты, возможно, не в состоянии сейчас решить, жива Соня или мертва, то без труда поверишь: если она среди живых, она вернулась к своей пагубной привычке.
Полукабинет, в котором мы сидели, сжался, и нарисованное действо, происходящее рядом, подтянулось к нему вплотную. Если раньше картина представляла trompe l’oeil technique , то теперь она стала проще, грубее – поспешный набросок толстым крошащимся мелом на деревянной доске. Подобным же образом пластик столешницы превратился в необработанные сосновые доски, из которой торчали щепки. Мое сиденье больше не было мягким, а превратилось в такое же грубое дерево. Я взглянул налево и вместо окна увидел лист фанеры, измалеванный черным мелом. Позади себя я больше не ощущал присутствия Сони.
Я выпрямился и спросил:
– Где она?
– Соня-то? – переспросил смердящий. – Кто знает?
Он расцепил руки и, когда разводил в стороны, скользя ими по столу, вогнал занозу в левую руку сбоку. Зашипев, он резко отдернул руку вверх и повернул ее так, чтобы видеть кусочек дерева, скользнувший под кожу. Большим и указательным пальцами правой руки он сжал кончик занозы и начал ее вытаскивать, но заноза разломилась надвое. Он отбросил обломок, который держал в пальцах, и попытался ухватить застрявший в коже, но его усилия лишь протолкнули занозу глубже. После нескольких безуспешных попыток он сдался. Атмосфера вокруг нас изменилась, сделавшись плотнее и напряженнее.
– Эта богадельня ,– процедил сквозь плотно сжатые зубы мужчина, – эта дрянная дыра! 
Вернулся скрежет шестерен и сотряс полукабинет. Его взгляд метнулся в мою сторону, и я увидел, что радужные оболочки глаз сияют бледным светом, – горизонты событий черных дыр, которыми были его зрачки . Волоски на моих руках встали дыбом. В его взгляде я прочел всю накопившуюся в нем ярость, неизбывную злобу ко мне и всем мне подобным, навеки обрекающую тех, кто оказался в его ловушке, на муки, которые никогда не будут достаточно жестокими либо достаточно долгими. Ужас сотряс меня. Я хотел воззвать к Богу, вымолить прощение за содеянное и отдаться на его милость… и не мог. В конце концов, это самое меньшее, чего я заслуживал. Смертельно напуганный, я, тем не менее, держал ухо востро и не сводил глаз с сидящего напротив меня мужчины, готовый хотя бы с капелькой достоинства встретить то, что казалось моим неминуемым проклятием. Его одежда пульсировала и трепетала, словно его тело охватила агония.
Но ад не поглотил меня целиком – вместо этого раздался хлопок, как будто лопнул большой пузырь, и пространство вокруг меня словно разлетелось в стороны, расширилось, став таким, каким было до того, как на диван напротив скользнул, ударившись при этом бедром о стол, человек в белом костюме и красных туфлях. Рядом стояла моя официантка. Когда она положила на стол передо мной счет, выражение моего лица превратило ее заготовленное «Приятного вечера» в «О боже, с вами все хорошо?»
– Все отлично, – прошелестел я безжизненным голосом. – Я просто… устал немного.
Разумеется, это было ложью, но в тот момент я не думал, что еще один грех способен что-либо изменить.

V

Как ни странно, я оплатил счет, пересек парковку к мотелю и поднялся по лестнице в свой номер, где, не раздеваясь, рухнул на кровать и провалился в сон, как в колодец. По счастью, снов, которые бы мне запомнились, я не увидел. На следующий день я сел за руль своего автомобиля и выехал на шоссе. Встреча со зловонным мужчиной запомнилась мне ярко и во всех подробностях, и если мой мозг и планировал подавить в памяти наш разговор, он не торопился с этим. Пока я ехал по шоссе I-90, слова мужчины звучали в моих ушах, но настал момент выбора – продолжать движение на восток или вернуться на запад, – я выбрал восток.
До Уилтвика я добрался в тот же день. У дома, в котором мне предстояло поселиться, меня встретил агент по недвижимости. Неделю спустя после того, как я свернул с автомагистрали штата Нью-Йорк, я нашел работу – устроился клерком у адвоката с офисом в Райнбеке, на другом берегу Гудзона. Воспользовавшись страховкой, предоставленной моей новой должностью, я записался на прием к психотерапевту. Несколько раз в день я подумывал, не позвонить ли родителям Сони, но так и не сделал этого. Я говорил со своим психотерапевтом о раскаянии и угрызениях совести, которые испытываю, бросив Соню, однако о встрече со смердящим человеком упоминать не стал из страха попасть на принудительное лечение. Также я затронул тему моих давних приступов паники. Психотерапевт назначил мне щадящую дозу успокаивающего лекарства, которое на две недели омрачило мое настроение, но затем улучшило его. Желание связаться с матерью и отцом Сони уменьшилось до одного раза в день, затем в несколько дней, потом до раза в неделю, никогда полностью не оставляя меня, но всплывая достаточно редко, чтобы легче противиться ему. Пробыв в Уилтвике шесть месяцев, однажды ночью я попытался найти Соню, чтобы выяснить, говорил ли человек в белом костюме правду, но результаты оказались неутешительными. Ее старые аккаунты были удалены, и если она и заводила новые, то под именем, которого я не знал и предположить не мог. Она не слишком активничала в соцсетях, не имела там ни друзей, ни групп друзей, в которых я мог бы отыскать ее фотографии, если бы таковые появились. Я провел поиски ее некролога, но, как в общем-то и ожидал, не нашел ничего. Разве тот мужчина не сказал мне, что ее оставили в больнице без документов? Я выключил компьютер и отправился спать.
Все это время я мысленно прокручивал в памяти свою встречу с человеком, назвавшимся Дьяволом. И в конце концов рассказал о ней двум людям. Первой оказалась пастор Нидерландской реформаторской церкви, которую я начал посещать воскресными утрами по рекомендации своего психотерапевта. За чашкой кофе в закусочной «Бродвей» она выслушала рассказ о нашей ночной беседе. Когда я закончил, она проронила:
– Однако…
– Однако?
– Если это было галлюцинацией, то более подробной, чем все, о которых мне когда-либо приходилось слышать.
– То есть вы хотите сказать, что, по-вашему, это не было галлюцинацией?
– Думаю, вы страдаете от тяжкого бремени вины за то, что бросили свою девушку.
– То есть, это проявление чувства вины, только и всего?
Пастор отпила глоточек кофе.
– Не уверена, что речь идет о ситуации, в которой нет альтернативы. Вы признали глубокий внутренний конфликт, который вызвало у вас собственное решение. Когда человек в крайне тяжелом психологическом состоянии, не исключено, что враждебная сила может предпринять попытку повлиять на вас.
– С какой целью?
– Повергнуть вас в пучину отчаяния, – ответила проповедник. – По сути это хрестоматийный ответ, но в данном случае он почти верен. Принятие прощения – это то, для чего вы должны быть открыты. А дьявол больше всего желал бы, чтобы вы были закрыты для такой возможности, отказались допустить ее.
– Беда в том, что я не уверен, что мне следует это принять. Забудьте, – сказал я. – Нет, я скорее вполне убежден, что мне не следует этого делать.
– И это понятно, учитывая то, что вы мне рассказали. Прощение принять бывает гораздо труднее, чем наказание.
Я кивнул:
– А как насчет заявления «каждому в смертный час является дьявол»?
– То есть помимо гендерного языка? Что в данном случае может быть не так уж и плохо.
– Ну, да.
– Звучит хорошо, и, наверное, я могла бы построить вокруг этой темы проповедь, но не вижу для нее реальной теологической основы.
– Значит, вам не приходилось встречаться с дьяволом?
– Боюсь, нет, – со скромной улыбкой ответила пастор.
На секунду, а может, меньше, в ее глазах мне почудилась искорка, как будто она что-то вспомнила, что, как она убедила себя, было сном, – а затем исчезла.
Вторым человеком, с которым я поделился, был мой отец. Мы говорили по телефону вечером в среду – в день моего возвращения после того, как я пробыл в Нью-Йорке почти год. На этот раз обсуждение заняло гораздо больше времени оттого, что оно постоянно прерывалось: отец то и дело останавливал меня, просил повторить что-то, уточнял детали. К разговору я присовокупил дискуссию с пастором. Когда я закончил, папа предложил:
– Хочешь, я попробую найти Соню? У меня есть знакомые, которые могут помочь. Или, если хочешь, могу связаться с ее родителями.
– И что ты им скажешь?
– Что-нибудь придумаю, об этом не беспокойся.
– И ты не считаешь меня сумасшедшим?
– Я считаю, что тебе было бы гораздо легче, знай ты, где Соня.
– По словам того человека, она где-то на больничной койке и числится там как «неизвестная», – сказал я. – Если, конечно, еще жива.
– Если только он не солгал тебе, – сказал папа. – А ведь именно так он и поступил бы, будь он тем, за кого себя выдает.
– Не знаю… – проговорил я.
– Я тебе вот что скажу. Позволь мне немного покопаться в этом, и если найду что-либо, дам знать.
– Хорошо.
Больше на эту тему мы с папой не общались. Либо ему не удалось узнать о судьбе Сони, либо все же что-то узнал, но делиться со мной не стал. И я никогда не спрашивал его, разговаривал ли он сам с дьяволом.

IV

Почти через год после нашего телефонного разговора папа прислал мне чек на шестизначную сумму. В строке для заметок он написал: «сценарий». Папа находился на кинофестивале в Токио, но мне удалось связаться с ним по электронной почте, и я узнал, что он продал современную экранизацию «Истории Фауста» за весьма солидную сумму. В качестве соавтора «Истории» он указал меня. Поговаривали, что Фрэнсис Форд Коппола заинтересовался в ее постановке. Я понятия не имел, что делать с чеком, не испытывая ни малейшего желания прикоснуться к нему. В конце концов я уступил просьбе и положил деньги на счет, который открыл специально для этой цели и с которого не снимал их все последующие годы. Я говорю себе, что если бы Соня Рэй неким чудесным образом связалась со мной, я бы переоформил счет на нее, но известий от нее я не жду никаких. Фильм же находится на этапе разработки.
Мой разговор с дурно пахнущим человеком – мужчиной в белом костюме и красных туфлях, человеком с черными дырами вместо зрачков, – по-прежнему остается в моей памяти ярким, как и на утро последовавшего после него дня. В течение долгого времени он наполнял меня ужасом черной глубины, грозившим вот-вот перерасти в панику, несмотря на прием успокоительных лекарств. Ни эти лекарства, ни алкоголь, ни другие запрещенные препараты, ни какая-либо их комбинация, не несли покоя, а воскресные посещения церкви казались мне слишком незначительными и запоздалыми. Пастор, правда, нравилась мне, а прихожане были дружелюбны, и этого казалось достаточно, чтобы продолжить посещения, несмотря на то, что даже сидя среди них я оставался глубоко уверен в своем неизбежном проклятии на вечные муки.
Наверное, я научился жить с мыслью о том что меня ждет в конце пути. Мне очень хотелось верить, что смогу избежать этого, что мне простят причастность к крушению Сониной жизни, какова бы ни была ее судьба. Но именно эта причастность требует, чтобы я отвергал любое проявление милосердия, мне предложенного. Моя вина перед Соней безмерна, и меньшее, что могу сделать, – это не уклоняться от ответственности за это. И когда в конце концов мое сердце остановится, мне предстоит вторая встреча с человеком, от которого разило тухлыми яйцами и уксусом, который носил в себе души проклятых. Я окажусь с ним в той крошечной комнатенке, которая суть Вселенная, в которой мы будем разговаривать, пока он не велит мне залезть на грубый стол, разделяющий нас, для того, чтобы он начал налагать на меня наказание, которого я заслуживал.

Заметки о сюжетах

В определенный момент после публикации моего предыдущего сборника я начал подбирать рассказы, которые можно было бы собрать для новой книги. Отчасти потому, что в последние годы результаты моей работы возросли, я больше задумывался о цифрах, чем о темах. Я решил, что соберу восемь или девять сюжетов, начав с «В Париже, в пасти Кроноса» и продолжив чем-то вроде «Во тьму без страха» или, может быть, «Дети Клыка». Но когда я перечитывал рассказы, которые написал за годы, минувшие после завершения работы над сборником «Широкое плотоядное небо», я понял, что пять из этих историй возвращали меня неустанно, даже навязчиво, к теме предательства, представляя и рассматривая ее в самых разнообразных контекстах, прежде чем я в сюжете переходил к другим проблемам. (Эта тема всплыла в рассказе «Бор Урус», который как я решил, должен занять место в этой группе.) Для меня сразу стало очевидным, что секстет этих рассказов и станет моим следующим сборником. Тут я вспомнил, что в моих файлах осталась неоконченной повесть о женщине, преследующей демона, с которым ей изменил муж, – эту историю я мог бы завершить и добавить в сборник как отдельный рассказ. Было ясно, что главной темой моего третьего сборника должно стать предательство, измена. Чем больше я об этом думал, тем чаще вспоминал еще одну незаконченную историю, хранящуюся в моих файлах, – ее рассказчик, совершив предательство, лицом к лицу встретился с Дьяволом. Изначально я был против включения в сборник второго оригинального рассказа, опасаясь, что на его завершение уйдет слишком много времени, но в какой-то момент решил, что без этой истории книга покажется неполной, и поэтому после консультации с моим издателем Дерриком Хасси я приступил к нему.
Для меня своего рода сюрприз – распознать тему, которая так явно пронизывает твою работу. Обычно это происходит так: кто-то другой сообщает тебе, мол, ну ты понимаешь, что ты писал о «Х», после чего я в задумчивости оглаживаю бороду и молвлю: «О да, ты абсолютно прав». На протяжении многих лет читая курс лекций по «Аду» Данте и ссылаясь на него практически на всех своих занятиях, я обсуждал грех предательства как самый серьезный в видении автором «Ада», поскольку он извращает качества, присущие человечеству, – убеждение, которое для меня становится все более весомым, чем старше я становлюсь. Продолжая творить в жанре литературы ужасов, я пытался глубже изучить внутренний мир своих персонажей, исследовать самые потаенные уголки их психики, особенно в том, что касается их взаимоотношений друг с другом. Если, как я полагаю, ужас затрагивает те моменты, когда почва уходит из-под ног, когда эпистемологическая основа, на которой, как нам кажется, мы так прочно стоим, рушится под нами, тогда один из способов, которым мы можем испытать это, познать на себе, – это наши отношения с другими, особенно с теми, кто к нам ближе всех. Несомненно, для вымысла это благодатная почва, и если она не занимает столь заметного места в каждом из моих рассказов, написанных позднее тех, что собраны здесь, то все же повторяется в достаточной степени регулярно. Вместе с тем, у меня такое впечатление, что в этих рассказах я мусолю одну и ту же тему.
Что же касается заметок, следующих ниже, я по-прежнему люблю такие вещи: мне нравится иметь возможность услышать, что говорят о своей работе другие писатели. Если вам тоже – добро пожаловать. Если нет – продолжайте идти своим путем и избегайте неприятностей.

«Сефира». Мой первый роман «Дом окон» с трудом нашел издателя, как и второй – «Рыбак». После того, как мой агент сообщила мне о последнем отказе, опять же по причине излишней литературности, я отправил ей полное разочарования электронное письмо, в котором говорилось: «Будь это роман о чертовом охотнике на вампиров, они бы его взяли». На что последовал незамедлительный ответ Джинджер: «Нет – если бы об охотнике на суккубов», развеселивший меня и мою жену, когда я рассказал ей об этом. Какая жуткая, отвратительная идея для рассказа. Какой пример упрощения, примитивизма, небылицы сенсации ради. Однако, как это зачастую случается, когда сталкиваешься с подобной идеей, прошло совсем немного времени, и форниты  в моем мозгу заговорили: «Знаешь, идея действительно отстойная. Но предположим, что ты просто попытаешься написать такую вещь. Вот чисто теоретически, как бы ты решил эту задачку? Ну, только чтобы это не было полным отстоем?» Мой ответ на это начался на страницах синего блокнота на спиральке, в котором я описал, как почернели глаза женщины, а затем рассказал историю их постепенного изменения, пока в течение недели с лишним женщина находилась в дороге, преследуя суккуба, с которым ей изменил муж. И тотчас же пришло имя демона – Сефира, хотя точно сказать, откуда оно взялось, я не могу. Когда я заканчивал эту вступительную часть, мне нужно было ехать в аэропорт Ньюарка встречать моих друзей, Боба и Каппу Во, которые возвращались вечерним рейсом из поездки в Калифорнию. Я прихватил с собой блокнот и ручку, решив, что если приеду к терминалу пораньше, то, пока буду ждать, смогу еще немного поработать над рассказом.
Той ночью по центру и востоку Соединенных Штатов прокатилась череда сильных гроз, нарушив воздушное сообщение по всей стране. Самолет Боба и Каппы приземлился с семичасовым опозданием. Я же коротал время в кабинке одного из ресторанов аэропорта, работая над рассказом; весьма любезный официант заботился о том, чтобы кофе в моей чашке не остывал. Начав с описания изменений глаз главной героини, я перенесся в прошлое, чтобы описать ее брак. Когда я вернулся к настоящему времени истории, мне предстояло рассказать об еще одной трансформации, произошедшей с героиней в дороге, – на этот раз с ее зубами. Структура рассказа уже открывалась мне: серия чередующихся глав, одна из которых будет охватывать тот же промежуток времени, в течение которого моя главная героиня путешествует по Соединенным Штатам, сосредоточившись на другом аспекте путешествия, в основном связанном с ее превращением в нечто иное . Меня немного беспокоило, а вдруг читатели подумают, что она становится вампиром, но тем не менее я продолжил историю, и ближе к финалу подумал, что изменение в восприятии читателем происходящего с героиней может придать рассказу дополнительный эффект. Вторая последовательность глав идет в более или менее хронологическом порядке, подробно описывая события, предшествующие раскрытию героиней измены мужа с суккубом и следующие непосредственно за этим. В финале эти две серии глав сходятся в кульминационной точке повествования. Идея написать о суккубе привлекла меня к тому, что стало неизменным интересом в моей работе, а именно к использованию в ней разнообразных монстров. Мое представление о суккубе навеяно сценой из блестящего первого романа Майкла Циско «Студент богословия», главный герой которого претерпевает непродолжительную ужасающую встречу с необычным персонажем; в то время как «дорожные истории» были частью моего чтения, по крайней мере со времен «Путешествий с Чарли в поисках Америки» Стейнбека, которое я читал еще старшеклассником и которое остается близкой мне темой. И возможно, части книги Стивена Кинга «Противостояние» и его совместной с Питером Страубом «Талисмана» попадают под категорию «дорожных историй», по крайней мере, в немалых своих частях.
Несмотря на то, что я уже уяснил для себя структуру рассказа и даже прикинул его возможный финал, на его завершение ушло почти десять лет. В основном это было связано с необходимостью писать рассказы для других проектов, а также с решением завершить то, что впоследствии стало «Рыбаком» – еще одним повествованием, созревавшим несколько лет. Когда я сел за рассказ, растянувшийся до размеров новеллы, то обнаружил, что в него придется включить две дополнительные главы: действие одной будет происходить в настоящем, второй же – в прошлом. Персонаж из гораздо более позднего рассказа (новелла «Наталия, королева голодных призраков», которую я написал для антологии историй о привидениях Эллен Датлоу «Отголоски»), решила, что ей тоже предстоит сыграть свою роль в этой истории (и я подозреваю, что она будет пробиваться и в другие); этот же персонаж обладал некой неожиданной информацией, которую он мог сообщить моей главной героине, – о демоне, которого она собиралась преследовать. (А не навеяна ли та информация с энтомологическим уклоном рассказом Лэрда Бэррона «Хоботок»? Возможно, ведь рассказ любим мною.) Я не знал, что демонице захочется вступить в разговор с моей главной героиней до того, как они встретятся лицом к лицу, однако она настаивала, и я решил, что лучше дать ей высказаться. Честно говоря, большую часть времени, которое я потратил на этот рассказ (теперь уж точно новеллу), занимало беспокойство о мотивах главного героя. В конце концов, гораздо проще было бы уйти от мужа после того, как он разрушил их совместную жизнь; действительно, в наши дни для большинства людей это, возможно, позиция по умолчанию. Безусловно, такой вариант кажется рациональным. Даже если разумный выбор не всегда самый интересный, его альтернативе все равно требуется определенный уровень правдоподобия, чтобы читатель принял ее и продолжил читать рассказ. И я провел немало времени, обсуждая это с моей мудрой (и долготерпеливой) женой.
Ко времени завершения работы над историей идея, зародившаяся в ответ на остроумное электронное письмо моего агента, переросла в замысел короткого романа. Так что, хоть «Сефира», как и все мои произведения, посвящена Фионе, она разделяет это посвящение с Джинджер Кларк, которая умудряется придумывать сюжеты даже тогда, когда и не пытается делать это.

«В Париже, в пасти Кроноса». Как и большинству писателей примерно моего поколения, мне очень хотелось получить приглашение в одну из антологий Эллен Датлоу. Я пропустил дедлайн выхода первой из них – в котором она попросила меня принять участие (подробнее об этом ниже). Когда она предложила мне испытать себя в антологии, посвященной Эдгару Аллану По, я уж постарался закончить работу в срок. Она приняла рассказ «Техниколор», который стал одним из самых успешных моих рассказов и положил начало нашим профессиональным отношениям (и нашей дружбе), продолжающимся и по сей день. За годы, прошедшие с момента отправки письма, Эллен приглашала меня принять участие во многих ее антологиях, и в большинстве случаев мне удавалось завершать работу до того, как срок ее сдачи (очень уж щедрый) истекал. Рассказ, которому предстояло обрести название «В Париже, в пасти Кроноса», родился после приглашения в антологию, объединяющей темой которой был сверхъестественный нуар. Идея состояла в том, чтобы объединить элементы классического нуара, будь то крутой детектив или роковая женщина, предательство или преступление на почве страсти, с элементами ужасов или темного фэнтези. Существует давняя традиция историй о детективах и детективных персонажах, имеющих дело со сверхъестественным, от Карнаки до Колчака, от Джона Константина до Аниты Блейк, работа в этом направлении не увлекала меня с самого начала: я опасался слишком легкой возможности соскользнуть в область непреднамеренного пародирования. Некоторое время я провел в размышлениях о нуаре как о жанре, не столько о Дэшиле Хэмметте и Рэймонде Чандлере, с их детективными историями о людях, идущих по «злым улицам», при этом будучи не злыми, сколько о Джеймсе Кейне и Джиме Томпсоне, с их историями о женщинах и мужчинах, обреченных своими амбициями и взаимным предательством. И чем дольше я размышлял, тем больше мотив предательства казался мне центральным в нуаре, мощным двигателем, отдаленно рокочущим под поверхностью разнообразных сюжетов, увлекая за собой множество персонажей к их взаимной гибели. В то же самое время я думал о рассказе, над которым, как сказал мне мой друг Лэрд Баррон, он сейчас работает. Вдохновленный знаменитым полотном Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына», Лэрд написал рассказ, название которого должно было звучать так: «Gula di Saturno»  (опубликован под названием «Челюсти Сатурна»). Речь в нем о человеке, столкнувшимся в вестибюле отеля со своим врагом, после чего этот враг превратился в гиганта в образе Сатурна Гойи: те же безумные выпученные глаза, растрепанные волосы и хищно раззявленный рот. Вспомнил ли я детское издание книги «Джек и бобовое зернышко», наверняка британское, присланное мне в посылке, возможно, одной из моих бабушек, с множеством картинок красноносого великана, чье лицо казалось мне одновременно пугающе злым и глупым? Возможно. Вспоминается и великан из диснеевской версии той же истории, у которого благодушное выражение физиономии с недостатком ума вдруг меняется на маску ярости и голода, когда он понимает, что его ограбили. Не стал бы утверждать, что великаны играли большую роль на просторах моего детского воображения. Это огромное пространство было заполнено динозаврами, Тираннозавром Рексом и Трицератопсом, и кайдзю, Годзиллой и Гамерой, а еще – драконами, Смаугом и Глаурунгом. Как ни странно, чем старше я становился, тем больше меня интересовали великаны; не могу сказать, по какой конкретно причине. Мы с Лэрдом постоянно обмениваемся идеями, так что это не казалось мне проблемой, но, хотя мне была по душе идея использовать персонажа с этой картины (да и облик гиганта в целом), я так и не смог сообразить, как именно это сделать.
Новости на тот момент полнились историями о мучениях, и все это в связи с продолжающимися последствиями терактов 11 сентября. От сенсационных сообщений в прессе о тюрьме «Абу-Грейб» в Багдаде до разоблачающих фактов, касающихся следственного изолятора Парван на авиабазе в Баграме, не говоря уже о тюрьме в Гуантанамо и сети секретных объектов, используемых ЦРУ в его программе «чрезвычайной выдачи»  – история за историей, раскрывающие использование так называемых допросов с пристрастием, рисуют гораздо более мрачную картину того, насколько война с терроризмом ведется иначе, чем раньше. Друзья и родственники, служившие в армии, выражали свое возмущение по поводу применения и попыток оправдания пыток, и эти настроения, насколько мне известно, разделяло подавляющее большинство служащих в американских вооруженных силах. Из того, что я видел по телевизору и читал в газетах, мотивы нападений на заключенных во всех перечисленных местах были связаны скорее с жаждой мести, причем мести самой примитивной и жестокой, чем с получением полезных разведданных. В некоторых случаях мужчины и женщины, принимавшие участие в пытках, по-видимому, переходили границу, своеобразный личный Рубикон, по ту сторону которого оказывались склоны, с головокружительной скоростью увлекавшие их вниз.
Из сопоставления древности и современности и родилась идея рассказа о женщине – бывшем солдате, – позорно уволенной со службы за причастность к мучительной смерти мирного жителя-афганца и и нанятой компанией, связанной с вооруженными формированиями (так же в духе моего предыдущего рассказа «Широкое плотоядное небо», для тех, кто зациклен на подобных связях [и важной части другого рассказа, к которому я не сегодня-завтра вернусь]), чтобы установить контакт и захватить человека, который помогал моему солдату и ее товарищам в их ужасной работе. Человек, которого им приказали взять под стражу, разумеется, окажется совсем не таким, как они предполагали. Идея перенести действие этой истории в Париж частично возникла благодаря слову «нуар», которым французы одарили нас для описания художественной литературы и фильмов, создателями которых были мы. Мне понравилась идея качнуться в этом направлении и в то же время использовать городские условия, в которых происходит действие многих «нуарных» историй. Однако существовали и более личные причины. Год или два назад я посетил Париж с женой и младшим сыном, и пока Фиона проводила дни на научной конференции, мы с Дэвидом осматривали Лувр (где «Мона Лиза» произвела на него меньшее впечатление, чем статуя Геракла перед гидрой размером со скамеечку для ног, хотя мумии ему понравились, особенно мумия аллигатора). Втроем же мы осмотрели Нотр-Дам, заглянули в книжный магазин «Шекспир и компания» и погоняли большие игрушечные лодки в фонтанах парка Тюильри. Дэвид и Фиона поднялись на Эйфелеву башню, что для меня, из-за боязни высоты, оказалось невозможным, – я лишь нервно наблюдал за ними снизу. Жители Парижа показались мне много дружелюбнее, чем я ожидал, возможно потому, что я, когда демонстрировал свой чудовищный французский, всякий раз не забывал извиняться за его чудовищность. Париж запомнился живо и ярко, и мне захотелось включить его в рассказ, пока он оставался в памяти таковым.
Как ни странно, я забыл, что рассказ Лэрда завершился в гостинице, и вспомнил только после того, как был опубликован мой, и я наконец-то прочитал третий сборник Лэрда «Прекрасное, что ждет всех нас». И я почти уверен: именно мой друг Ник Кауфманн указал на сходство названий наших рассказов, что поразило меня, поскольку я довольно долго его обдумывал.

«Третий всегда рядом с вами». Этот рассказ также обязан своим появлением приглашением в антологию Эллен Датлоу. Идея заключалась в том, чтобы написать произведение, посвященное вампиризму, – не историю о вампирах, как подчеркнула Эллен, а историю о вампиризме. В то время, когда письмо Эллен появилось в моем почтовом ящике, я все еще работал над рассказом «В Париже, в пасти Кроноса», и замысел нового рассказа возник отчасти как стилистический ответ на него. Когда я писал «В Париже…», я попытался использовать прозу более близкую к упрощенному, саркастичному языку классического нуара. Чаще всего история, за которую я берусь, приобретает индивидуальный стиль, следование которому становится решающим для ее эффекта в целом. После долгого периода, когда я ограничивался более «сдержанной» прозой, мне захотелось немного расслабиться, позволить языку следующего проекта, образно говоря, размять ноги. Сюжет этого рассказа я почерпнул из душераздирающей истории моего друга о том, как его замужняя подруга позвонила ему, чтобы признаться в длительном романе, продолжавшемся вплоть до ее помолвки и брака с нынешним мужем. Без сомнения, то, что меня потрясла эта история, свидетельствует о моей наивности, но, думаю, ее продолжение удивило бы любого. Через год или два после того, как подруга моего друга, признавшись мужу, семье и друзьям, порвала отношения с любовником и попыталась восстановить свой брак, мужу позвонил бывший любовник его жены и попросил позвать ее к телефону. Когда муж спросил его, с чего бы ему соглашаться на такое, бывший любовник ответил, что умирает от редкой формы рака и ему оставалось жить всего несколько недель. (Меня настолько потряс такой поворот событий, что я так никогда и не узнал, согласилась ли женщина поговорить со своим бывшим любовником.) Удивительная история, в немалой степени из-за вопросов, которые она разбудила во мне, и не в последнюю очередь: как пара вообще может оправиться от такой драмы? Скажу честно, я не был уверен что им это удастся. Такого рода ситуации преследуют отношения, присасываются как пиявка и продолжают пить кровь, раздуваясь в процессе. Это настоящий вампиризм, и требовалось совсем чуть-чуть для того, чтобы подтолкнуть сюжет к сверхъестественному. В то время я читал кое-какие рассказы Роберта Эйкмана, и в некоторых деталях истории, которую я написал для Эллен (маленькая каменная Венера, шершавую поверхность которой жена потирает пальцами, странная церковь, в которой проходит отпевание Элси Дюрант) я пытался предложить косвенные намеки на оккультизм, хотя они, возможно, получились чересчур загадочными. В любом случае, то, что вышло, было в такой же степени историей о привидениях, как и все остальное; на самом деле, это одна из немногих «настоящих» историй о привидениях, которые я написал (полагаю, к ним же можно отнести и мой первый роман «Дом окон»). При написании рассказа я оглядывался на сюжет «В Париже…»: если в предыдущем рассказе я акцентировал внимание на действии зачастую насильственного характера, то в этом основное внимание уделялось внутреннему. Название рассказа навеяно мне «Бесплодной землей» Т. С. Элиота – одного из основополагающих произведений моего студенческого опыта. (Я и мои друзья были просто одержимы этой поэмой; помню, как мы с приятелем провели несколько часов, подробно комментируя первые пятьдесят или около того строк, используя чернила разного цвета для отслеживания различных интерпретирующих связей.) В поэме Элиота представление о ком-то видимом краешком глаза относится к неизбежной, но нереализованной встрече с воскресшим Христом; мне понравилась идея адаптировать его для описания иных символов, которые могут сопутствовать браку.

«Невыносимая близость воздушных шаров мистера Данна». Идея написания этого рассказа возникла из приглашения южноафриканского литературного критика и обозревателя Ника Геверса составить вместе с Джеком Данном антологию рассказов, действие которых происходит в XIX веке. Я связал электронное письмо Ника с тем фактом, что мой первый опубликованный рассказ «На острове Скуа» использовал «клубный нарратив», лежащий в основе множества великих произведений английской художественной литературы конца восемнадцатого века (а также, что менее очевидно, работ Генри Джеймса), в то время как в моем втором рассказе использовался жанр эпистолярного повествования, также бывший в моде в то же время (и так же, на этот раз более явно, в творчестве Генри Джеймса). Не знаю, прочел ли он мой первый роман «Дом окон», в котором немало внимания уделено Диккенсу, но если прочел, то это стало еще одним обусловливающим фактором.
Забавно: за то время как я публикую произведения в жанре ужасов, меня в определенной степени стали ассоциировать с более старыми традициями в этой области, в том числе с традициями Диккенса, Генри Джеймса и М. Р. Джеймса. Эта ассоциация приятна и лестна мне. Тем не менее ко всем этим мастерам я пришел в своей писательской жизни позже, мои ранние влияния были более современными: Стивен Кинг, Питер Страуб, Стэн Ли и Марв Вольфман. Учитывая то, что я продолжаю ценить и увлекаться творениями Генри Джеймса, а также мой возрастающий интерес к обстоятельствам его жизни (последнему способствовали работы ряда прекрасных биографов, в том числе Леона Эделя, Фреда Каплана и Линдалла Гордона), идея написать историю, в которой Джеймс или некто его напоминающий мог бы выступить в роли главного героя, показалась мне особенно привлекательной. (Я не слишком надеялся, что мне удастся достичь «плотности» прозы Джеймса, но полагал, что смогу обойти это ограничение, используя мой «Джеймсозаменитель»). Интересно, что в данном случае у меня в голове уже сложился конкретный образ, а именно: большой воздушный шар, изготовленный из какой-то плотной коричневой бумаги, – в такую, например, мясник мог заворачивать отрубленные куски мяса. И я был почти уверен, что шар покрывали некие письмена и он был одним из нескольких подобных изобретений. Я не знал, какую значимость имеют воздушные шары, и передал свое увлечение ими своему главному герою, приведя его в дом, где они содержались, чтобы написать о них. Упомянув Покипси в качестве места действия, я хотел сделать больше, чем просто продолжить использование региона, который называю своим домом. Мне хотелось опереться на историю региона Мид-Гудзон как центра спиритической деятельности в девятнадцатом веке. С этим фактом я впервые столкнулся в книге Карла Кармера  о Гудзоне, в главе, подробно описывающей сложные загадочные видения, которые, согласно зафиксированным впечатлениям спиритуалистов, происходили в этих краях. В чреве бумажных шаров, как я понял, обитало нечто, оно содержалось как бы в заточении, и, вероятно, представляло собой то, что некоторые из тех спиритуалистов видели во время своих внетелесных астральных путешествий. У меня также был образ Джеймса из прекрасной книги Линдалла Гордона «Частная жизнь Генри Джеймса: две женщины и его искусство», в которой писатель нанимает гондолу доплыть до лагуны, окружающей Венецию, чтобы попытаться утопить в ее водах несколько платьев, принадлежащих писательнице Констанции Фенимор Вулфсон. Эта женщина недавно умерла, возможно покончила с собой, и находилась в близких отношениях с Джеймсом. Насколько близких, можно лишь предполагать, но попытка Джеймса утопить ее платья наводит на мысль о глубине и интенсивности их связи. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы предположить, будто Джеймса преследовали его отношения с Вулфсон, и мысль об этом заставила меня задуматься о том, какие еще сожаления и воспоминания могли мучить его. Я видел, как те странные бумажные шары подплывают поближе к нему, пока он рассказывает о них (и, возможно, в их ленивом, но зловещем движении было что-то от часового из старого сериала «Узник»). Генри Джеймс рос в Олбани и Нью-Йорке и знал города, расположенные между ними; нетрудно было представить, что возвращение в места юности способно всколыхнуть в нем самые разнообразные воспоминания. И вот сюжет рассказа начал вырисовываться. Оставался главный вопрос: в чьем доме парили воздушные шары? Я снова представил своего злодея – огромного неповоротливого человека, чью прежнюю профессию – торговля оружием, мне подсказал другой фрагмент из истории того края, остров Баннермана  на Гудзоне, мимо живописных руин которого мчатся поезда к Гранд-Сентрал и обратно. Баннерман, владевший островом, действительно торговал оружием, начав свой бизнес с покупки излишков, оставшихся со времен Гражданской войны США, и их перепродажи. Вследствие некой малопонятной травмы Генри Джеймс не участвовал в военных действиях (в отличие от двух его братьев, отличившихся на войне), и было интересно познакомить его с человеком, который зарабатывал деньги на оружии, с помощью которого война велась. Не могу точно сказать, откуда взялась молодая пара, с которой в начале рассказа разговаривает мой Джеймс, но эти люди дали ему возможность рассказать о себе и своей жизни (и мне – вставить ссылку на врача, который фигурирует в одном из романов Джеймса), а когда выяснилось, что они направлялись в тот же пункт назначения, что и он, появились дальнейшие возможности для развития сюжета. В ряде рассказов Джеймса молодые герои имеют дело с писателями и художниками старшего возраста; я подумал, что было бы интересно перевернуть этот сюжет, а также сделать из моего писателя более физически активную фигуру, чем его «оригинал». (Мне очень понравился образ Генри Джеймса в роли героя плаща и шпаги.) «Справку», которой завершается рассказ, можно отчасти назвать попыткой придать моему главному герою большего отождествления с писателем, но за годы, прошедшие с момента публикации рассказа, он вырос из «маскировки» для Джеймса в самостоятельного художника, и в недалеком будущем я надеюсь вернуться к нему и его творчеству.
«Цветение». Для всех, кто читал примечания к моему предыдущему сборнику, рассказ, названный впоследствии «Цветением», был первым, который я представил Эллен Датлоу для ее антологии «Лавкрафт освобожденный». В то время произведение называлось «Самое прекрасное, что ожидает нас всех» – его я позаимствовал из стихотворения моего коллеги из «Сани Нью Палтц» Денниса Доерти. История берет свое начало в инциденте, подобном тому, с которого начинается рассказ: когда я ехал на юг по трассе Нью-Йорк Стэйт Трувей, на бордюре, рядом с разделительной полосой автострады, заметил термоконтейнер. В отличие от персонажей рассказа, я не остановился, чтобы рассмотреть его, но увиденное показалось мне достаточно странным, чтобы запечатлеться в памяти, и когда Эллен предложила мне принять участие в ее антологии, посвященной Лавкрафту, это стало, пожалуй, второй идеей, пришедшей мне в голову. (Первой было желание сделать с Лавкрафтом то, что я сделал с По для антологии Эллен «По», а именно – написать рассказ, в котором биография писателя переплетается с элементами его художественной литературы. Однако в тот раз я решил отказаться от такого подхода, поскольку не хотел повторяться.) Пока мой главный герой не заснул, первоначальный вариант рассказа в значительной степени совпадал с напечатанным здесь. Однако впоследствии они расстались. В первом варианте рассказа, когда главная героиня понимает, что ее муж съел содержимое термоконтейнера, она обнаруживает его на кровати – туловище его вскрыто, причудливое существо, словно жуткое дерево из кошмарного сна, поднимается из его груди, рассекая воздух длинными ветвями. Хуже того, муж как будто наслаждается происходящим, бормоча: «Какая красота…» (Мне кажется, что на рождение образа дерева, вероятно, повлияла картина Майкла Уэлана, написанная для рассказов Лавкрафта издательства «Дель Рей», на которой изображено голое дерево, ствол которого сплошь состоит из кричащих лиц.) Реакция Эллен на этот рассказ была менее чем восторженной. Эллен напомнила мне, что в ее описании произведения, которое она искала, не упоминалось никаких щупалец, и мое жуткое дерево было для нее слишком уж «щупальцеобразным». Она попросила меня дать ей неделю или две на раздумье, но я запаниковал и сказал, что отзываю рассказ с публикации и напишу для ее антологии другой. Им стал «Город собаки», который для текста такой длины вышел слишком близко к сроку выхода антологии, хотя Эллен в конце концов опубликовала его в сборнике «Лучшие страхи года». Тем временем я решил, что рассказ, которому я дал название «Самое прекрасное, что ожидает нас всех», нуждается в доработке. Странное раскрытие сюжета показалось слишком внезапным, слишком необоснованным (что, признаться, настолько понравилось моему хорошему другу Лэрду Баррону, особенно название, – что он использовал его в качестве названия своего третьего сборника [и последующего рассказа]). Когда С. Т. Джоши спросил, есть ли у меня что-нибудь для второго тома серии «Черные крылья», который он редактировал для издательства «ПС Паблишинг», я решил внести существенные изменения в сюжет. Я наткнулся на статью о раскопках Гебекли-Тепе в Турции, в которой обсуждалась недавняя коррекция даты места найденных артефактов с 4000–5000 гг. до н. э. до удвоения этого значения, что делает его намного старше, чем, скажем, пирамиды, и возбуждает множество увлекательных вопросов об истории человечества. Приблизительно в то же время я читал о Седне, одном из группы транснептуновых объектов, в которую входит Плутон . Это примерно в три раза дальше от Солнца, чем Нептун, карликовая планета, поверхность которой необычно красного цвета. Объединение этих двух открытий показалось мне повествовательным приемом, весьма характерным для Лавкрафта, и когда поиск событий, происходивших одновременно со строительством Гебекли-Тепе, привел меня к теориям, касающимся исчезновения народа Кловис в Северной Америке, в частности, одна (по-видимому, довольно спорная) гипотеза, связывающая это исчезновение с атмосферным взрывом кометы, я почувствовал, как элементы моей развернутой истории скользят на свои места, складываясь в единую картину. (Все дело в этих непостижимых понятиях и пространствах – будь то время, космос либо то и другое.) Развивались события и в отношении героев рассказа. В предыдущей версии сюжета действия мужа были в значительной степени отделены от действий жены: он съедает странный предмет, а она позже обнаруживает, что вследствие этого он жутким образом преобразился. Мне пришло в голову, что история вышла бы намного интереснее, если бы жена стала частью трансформации, которая мне представлялась как «цветение», – у меня появилась бы возможность описать, на что был похож такой опыт, так сказать, изнутри. Я уже рассказывал об этом в предисловии к предыдущему сборнику, но, пожалуй, стоит повторить: когда меня просят написать что-либо связанное с Лавкрафтом, неизбежно я обнаруживаю, что прибегаю к исследованию именно «домашних», семейных ситуаций. В соприкосновении возвышенного и интимного есть нечто такое, что весьма меня привлекает.
«Путь Ренфру». История эта имеет прямое отношение к статуе Майкла Скота , установленной в парке Беверидж в городе Кирккалди (Шотландия) примерно в 2009 году. Статуя Майкла, вырезанная из большого куска дерева, похоже, призвана напоминать Гэндальфа Толкина (и, возможно, Дамблдора Роулинг, а за ними и Мерлина). Ее воздвигли в память о местном средневековом ученом, о котором сложено множество фантастических легенд. Желающие могут прогуляться по парку – по дорожке, которая называется «Тропа волшебника», с которой якобы открываются виды на ряд достопримечательностей, связанных со Скотом, и не последняя из них – руины его башни. Мы с Фионой видели эту статую и взяли Дэвида прогуляться по тропе, когда приезжали в Киркалди в гости к ее матери и отцу. В тот прохладный день небо хмурилось, и сыпал мелкий дождь. Пока мы шагали по грунтовой дорожке, говорили о статуе и о том, кто ее создал. Меня не оставляло чувство, будто в руки мне идет новая история: задача состояла лишь в том, чтобы наметить и очертить ее контуры. В то время книги о Гарри Поттере (и их экранизации) все еще пребывали в авангарде культуры. На меня киноверсии оказали почти такое же глубокое воздействие, как и романы, поскольку показывали (британские) пейзажи (и все больше городских), в которых происходило повествование, что, особенно в поздних частях, придавало событиям некую привлекательную суровость. Шагая по «Тропе», мы с Фионой размышляли, как можно было бы изобразить в рассказе Майкла Скота. По-моему, мы уже обдумывали вопрос о том, какого посвящения волшебник может потребовать от будущего ученика. Наша экскурсия оказалась длиннее, чем я ожидал, что, вероятно, и натолкнуло меня на мысль о ритуале, основанном на прохождении по конкретной тропе – по пути сквозь время и пространство с той целью, чтобы целеустремленный ученик смог испытать нечто подобное той жизни, которой он жертвует, если решит обучаться магии; действительно, эту жизнь можно рассматривать как своего рода жертвоприношение. Курс обучения претендента должен был описывать мистический символ, и в конце его, если все пройдет успешно, появится волшебник и предложит свое покровительство. (Интересно, повлияла ли на идею ходить по определенному шаблону «Хроники Амбера» Роджера Желязны, которые я прочитал много лет назад и в которых персонажи могут следовать определенным направлениям и перемещаться между измерениями.) И хотя эта концепция пути волшебника казалась многообещающей, меня она не вполне устраивала. Мне казалось, что для изучения магии необходима более существенная, осязаемая жертва, нечто более экстремальное, чем даже непрожитая жизнь. Ответ на мою эстетическую задачу пришел несколько месяцев спустя: мне предложили опубликовать рассказ в антологии ужасов, лейтмотивом которой была бы мерзость похоти. Я понял, что эта тема затрагивает консервативный религиозный взгляд на все, кроме гетеросексуальности, как на нечто совершенно отвратительное, и подумал о том, чтобы написать рассказ, затрагивающий данную тему на этих условиях. Однако чем дольше я размышлял над сюжетом, тем больше мне казалось, что было бы лучше затронуть тематику антологии не столь прямолинейно. Если бы мне пришлось вернуться к сюжету, который мы с Фионой несколько месяцев назад обсуждали в Шотландии, я, возможно, поставил бы на тропу волшебника двух человек – пару, чье завершение пути по тропе могло бы заставить его появиться и спросить: готов ли один из них пожертвовать другим ради платы за покровительство? Такое развитие мне показалось весьма интересным, особенно если один из персонажей перенес тяжелую болезнь во время их совместной прогулки по будущей жизни. Рассказ получился короче, чем я ожидал. Когда я закончил его, то понял, что колдун в нем был членом того же братства, что и дядя в «Мистере Гонте» (осознание этого факта легло в основу некоторых моих последних рассказов). К сожалению, антология, для которой готовился рассказ, не увидела свет; но по счастью, мне удалось разместить его в журнале Джона Джозефа Адамса о научной фантастике и фэнтези «Лайтспид». Я отправил работу в интернет-журнал ужасов Джона «Кошмары», но он посчитал, что рассказ не совсем ужастик, а скорее нечто вроде фэнтези, что я нахожу замечательным, потому что финал истории, на мой взгляд, безусловно ужасен.
«Бор Урус». Как отмечалось выше, мои рассказы, посвященные предательству, были собраны в отдельную группу из пяти, после чего я переключился по большей части на другие темы, хотя, полагаю, предательство оставалось (и остается по сей день) «в деле». Исключение появилось через пару лет после того, как я закончил «Путь Ренфру», – в ответ на приглашение Саймона Странцаса внести свой вклад в составление антологии рассказов о том, что он назвал «тонкими местами» – то есть теми, где границы между нашим и иными мирами особенно зыбки. Эта удивительная концепция имеет применение во многих произведениях фантастической литературы. Однако меня заинтересовало не конкретное местонахождение, а идея о том, что «тонким местом» может быть событие, – место во времени, если хотите, а именно, сильная гроза, что случается в Катскиллах в летние месяцы. Когда попадаешь в такую бурю и все за окнами твоего дома или машины приходит в смятение. Достаточно легко поверить, что штормовой ветер распахнул завесу между этим миром и другим.
К этому времени я закончил свой второй роман – «Рыбак», действие которого происходит в горах Катскилл и их окрестностях, и мне пришло в голову, что местом, доступ в которое открывает буря, может быть другой мир, с которым столкнулись герои романа. (Таким образом, этот рассказ является частью продолжающегося ряда историй, которые затрагивают материалы романа и расширяют их.) Я думал, что-то из этого странного места ненадолго вторгнется в жизнь моего главного героя и затем (в конечном счете) он перейдет в иной мир. Сам не до конца понимаю, почему существо, которое он и его будущая жена видят во время первой бури, оказалось гигантским быком. В «Рыбаке» главный герой использует головы очень крупного скота, чтобы наживить огромные крючки, с помощью которых он пытается поймать Апофиса. Быть может, я решил, что образ быка размером со слона произведет впечатление. В этом гигантском быке мне, очевидно, припомнился огромный красный бык из «Последнего единорога» Питера Бигля, но, думаю, скорее всего образ пришел из греческой мифологии: Зевс в образе быка похищает Европу; Геракл пытается поймать критского быка, и на том же самом острове от другого быка появляется на свет Минотавр. Загадочное дерево, которое герой видит при вспышке молнии возле своего дома, я пересадил сюда из «Рыбака». Поскольку бык несколько нетипичное животное для ассоциации с иным миром (по сравнению, скажем, с драконом или единорогом), то я решил, что своего рода «потустороннее» дерево покажется еще более странной деталью. На мой взгляд, кульминационная сцена рассказа, объединяющая быка и дерево в обстановке разрушенного храма, будит ассоциации с мифологией, лежащей в основе моего выбора быка, и может показаться почти гегелевской, синтезом элементов, представляющих иной мир. Как я уже отмечал, материал между встречами с исполинским быком был возвращением к теме предательства. Поместив эмоциональный союз моего рассказчика с его бывшей после первых встреч со сверхъестественным, я хотел попробовать что-то другое, отличное от того, что обычно делал. Обычно сверхъестественное происходит после событий в реальном мире, тем самым мы можем рассмотреть сверхъестественное как метафору обыденного, я же хотел изменить этот порядок, дабы представить обыденное как метафору сверхъестественного. Полагаю, я имел в виду нечто похожее на то, что описал М. Джон Харрисон в своем замечательном рассказе «Анима», в котором экстремальные и граничащие с саморазрушением поступки персонажа объясняются как расширенный ответ на встречу со сверхъестественным существом.
И еще: первоначальное название рассказа было «Бос Урус»  – так назывались по латыни вымершие огромные быки, когда-то бродившие по Европе. В гранках рассказа название значилось как «Бор Урус», а я до выхода рассказа в печать не заметил этой явной ошибки. Однако мне пришлась по душе странность опечатки, и я решил ничего не менять.

О создании «С комфортом в доме дьявола» возникает искушение рассказать, что меня воспитывали католиком, и этим ограничиться. Но конечно же, это далеко не вся история, всегда есть что рассказать. Что касается начала, то я уверен, это самый старый текст в настоящем сборнике и, как и в случае со многими другими представленными здесь рассказами, его появление было вызвано предложением Эллен Датлоу представить их для одной из ее антологий. Антология планировалась называться «Инферно» и состоять из нетематических рассказов ужасов. Мне очень хотелось написать рассказ для этого сборника. С тех пор как я начал издаваться, мне страстно хотелось поработать с Эллен, и вот шанс появился. Однако, несмотря на предложенную ею свободу действий, мое воображение довольно быстро перешло к рассказу, навеянному названием антологии (Формиты, как правило, склонны к буквальности). Вступительная, начальная строка, якобы афоризм, пришла сразу же. История, последовавшая за ней, почти целиком коренится в недавнем ночном кошмаре: в этом сне я находился в доме, полном маленьких комнат, вместе с дьяволом. Он был в облике мужчины средних лет, в мятом белом костюме с классической рубашкой и без галстука. (Возможно даже, он был бос, но в этой детали не уверен.) Наш разговор был необычен, но корректен, больше всего мне запомнилось, что мой собеседник то и дело причинял себе боль, отчасти потому, что постоянно ошибался в размерах комнат, в которых мы с ним находились. Ни одна из его травм не была серьезной: удар голенью о ножку стула, ушиб бедра об угол стола и т. п. Но постоянные, малозначительные источники досады, раздражения и огорчения, как я догадался, – являлись его вечным наказанием. В процессе разговора с дьяволом я понял, что мне суждено быть проклятым, и это наполнило меня смешанным чувством страха и печали. Дьявол же ни словом не упомянул о моем проклятии, что заставило меня задуматься, не я ли сам должен сказать об этом ему, не усугубятся ли мои мучения, если я не признаю своего статуса. А может быть, умалчивая об этом, он заставлял меня страдать? В трепещущем сердце моего ужаса таилось убеждение не в том, что место, где я оказался, было ошибкой, а то, что оно ошибкой не было. (Я ведь уже упоминал о двенадцати годах обучения в католической школе?) Как это зачастую бывает, по ходу рассказа история разрасталась. К установленному Эллен сроку я не успел ее завершить и когда отложил рассказ в сторону, он оказался готов чуть больше, чем наполовину. Время от времени я подумывал о том, чтобы закончить его, но лишь собрав воедино содержимое своего третьего сборника, понял что рассказ должен занять свое место в нем. Как уже отмечалось выше, поначалу я противился этой идее, опасаясь, что она приведет к задержке работы над книгой, со сдачей которой я и так уже затянул, но разговор с моим издателем, Дерриком Хасси, убедил меня в необходимости включить его в книгу. Когда я возобновил работу над рассказом, то понял, что пишу своего рода ответ на роман Натаниэля Готорна «Молодой Гудман Браун»; с этой книгой, как и с творчеством Готорна в целом, я познакомился на втором курсе колледжа, на занятиях по американской литературе. (Хотя большинству моих друзей довелось читать его роман «Алая буква» еще в девятом классе средней школы, я же в то время учился в классе с углубленным изучением английского языка и вместо этого читал «Марсианские хроники» Брэдбери.) До тех пор я избегал Готорна, поскольку знал, что «Алая буква», как и большая часть его работ, описывает жизнь пуритан и оттого, полагал я со всей мудростью юности, это скучно и безотрадно. Чтение таких рассказов как «Молодой Гудман Браун», «Мой родственник майор Молине» и «Итан Брэнд» (не говоря уже об «Алой букве») исправило ложную предвзятость, и я отправился в книжный магазин за сборником его избранных рассказов, которые «пробовал на вкус» со все большим интересом и энтузиазмом в течение последующих лет. Я оценил, как Готорн объединяет озабоченность моральной двусмысленностью и нюансами с элементами фантастики; и следует отметить, прочитав его, не мог понять того неодобрения и противления, которые многие мои профессора-преподаватели проявляли по отношению к более поздним писателям – таким как Кинг и Страуб. За прошедшие с тех пор десятилетия я понял, насколько ошибался в отношении Готорна (чья эмоциональная утонченность, как я позже убедился, повлияла на другого любимого писателя – Генри Джеймса). Я также расценивал «Молодого Гудмана Брауна» как образец повествования, который использовали многие писатели последующего поколения, в том числе Фланнери О’Коннор («Хорошего человека найти нелегко»), Джойс Кэрол Оутс («Куда ты идешь, где ты была?») и Стивен Кинг («Человек в черном костюме»). С помощью рассказа, над которым работал, я хотел внести свой вклад в этот небольшой список выдающихся авторов. При этом я использовал свое воспитание и образование в рамках религиозной веры, которая, несмотря на некоторые либерализирующие последствия Второго Ватиканского собора, оставалась одержимой грехом, в особенности грехами плоти, и для которой дьявол и проклятие всегда пребывали в опасной близости.
Забавно: когда я думаю об этом, значительная часть прочтенного мною за много лет была сосредоточена на описаниях преисподней – от «Ада» Данте до «Фауста» Марло, от «Потерянного рая» Мильтона до «Фауста» Гете, от «Расторжения брака» К. С. Льюиса до «Ребенка Розмари» Айры Левина. Едва ли не удивительно осознавать, что мне потребовалось так много времени для того, чтобы внести свой собственный вклад. Не менее интересен для меня тот факт, что, когда я начал писать о дьяволе и аде, то решил рассматривать свою работу через призму обыденного, почти так же, как делаю это, когда пишу о величии чудовищного у Лавкрафта. Мне кажется, эти величественные образы предстают наиболее ярко в скромной, будничной обстановке.

Благодарности

Эта новая книга рассказов вновь напомнила мне о долге перед моей любимой женой Фионой за ее любовь, поддержку и терпение. Спасибо, любовь моя, за все – вот еще один букет темных цветов.
Любовь и поддержка моих сыновей, Ника и Дэвида, – это постоянная и всякий раз неожиданная радость. Спасибо, парни, я с надеждой и нетерпением жду шедевров, которые вы творите.
Лэрд Боррон и Пол Тремблей остаются братьями, о существовании которых я даже не подозревал, наши регулярные телефонные разговоры – едва ли не самые яркие события моей недели. Они продолжают выпускать потрясающие работы, которые вдохновляют меня на то, чтобы стараться быть лучше в своей собственной фантастике. Надя Булкин, Майкл Циско, Глен Хиршберг, Стивен Грэм Джонс, Сара Лэнган и С. П. Мисковски – тоже невероятно круты.
Я по-прежнему твердо уверен, что мне повезло с моим агентом, неутомимой Джинджер Кларк, а также с ее ассистенткой Тесс и специалистами по кино и иностранным правам в «Кертис Браун». Как указано в примечаниях к сюжету, большинству этих рассказов я обязан приглашениям редакторов, и я благодарен за поддержку Джону Джозефу Адамсу, Эллен Датлоу, Нику Геверсу и Джеку Данну, а также С. Т. Джоши за то, что первыми опубликовали их. Также выражаю благодарность Деррику Хасси и издательству «Гиппокампус Пресс» за прекрасную работу, которую они проделали с моей последней коллекцией, и за публикацию этой.
Наконец, спасибо вам, кто бы вы ни были, за уделенное время и внимание (а во многих случаях и терпение – я знаю, что эта книга готовилась долго). Вы дарите жизнь таким книгам, как эта, и я бесконечно благодарен вам.